Чтение онлайн

На плакате под портретом Эниа – короткая стрижка, уверенная улыбка – лозунг: «ЛОГИКА И СОСТРАДАНИЕ». Эти слова я произнесла на суде, объясняя, что подвигло меня помочь старику в автобусе. Зачем я это сделала? Они все время спрашивали меня об этом, растерянные, недоумевающие. Поверить не могли, это же немыслимо – чтобы кто-то вздумал помогать Заклейменному, человеку второго сорта.

Я помогла ему, потому что этого требовали сострадание и логика. Мне стало его жаль, и помочь казалось разумным. Эти слова сами собой пришли ко мне во время суда, я не придумывала специально. Единственное, что я обдумывала заранее, – ложь, которую сочинил для меня Креван. И так странно было теперь видеть эти слова крупными, дерзкими буквами на всех плакатах, словно их похитили у меня и они теперь служат чужим целям.

Тысячу вопросов хотелось мне задать Кэррику и Ленноксу, но я понимала, что сейчас не время. В машине ощущалось напряжение, даже между парнями, когда они спорили, куда свернуть. Стражей повсюду стало больше. Судья Креван отчаянно спешит поймать меня: нельзя же допустить, чтобы самый Заклейменный человек за всю историю Трибунала просто так исчез. Креван обыскивает уже и частные дома, и общественные места, он рассчитывает, что никто не станет меня прятать, если это будет рассматриваться как помощь Заклейменному (и соседей побоятся). Более того, Креван распорядился даже задерживать автобусы для Заклейменных – это специальные автобусы, которые развозят Заклейменных по домам в конце дня, из-за таких задержек люди не успевают вернуться до комендантского часа, и за это их тоже наказывают. В такую игру Креван играет со мной: буду мучить невиновных, пока ты сама не выйдешь из укрытия.

В городе начались волнения. Трибунал заявил, будто это случайные вспышки недовольства среди Заклейменных, но дед считал, что Трибунал достал уже не только Заклейменных. Он утверждал, что обычным людям тоже не нравятся эти правила, душащие Заклейменных, и люди заговорили. Теперь я вижу, что в дедушкиных рассуждениях, казавшихся мне вздором, очень даже был смысл. Какие бы резоны ни предъявлял Трибунал общественности, я-то знаю, что единственная причина, по которой Креван закручивает гайки, – ему нужно во что бы то ни стало поймать меня.

Порой я готова была сдаться сама ради спасения таких же Заклейменных, но дедушка мне запретил: сказал, что я смогу больше сделать для них, если останусь на свободе, и что люди это поймут. Терпение, сказал он.

Впереди показался пропускной пункт со стражами – мы резко свернули влево, за ряд магазинов, с трудом втиснулись в проулок с помойными контейнерами и там остановились. Мальчики развернули карту, искали другой маршрут. И так несколько раз по дороге. Если в тот момент, когда я увидела Кэррика, мне показалось, будто все беды позади, то теперь я снова вспомнила, что безопасности для нас нет. А ведь не так давно я жила себе, не оглядываясь через плечо. То время уже не вернуть.

На лбу у Кэррика блестели капли пота. Сидя у него за спиной, я внимательно изучала и его затылок, и лицо в зеркале. Черные волосы коротко подбриты, шея, плечи, спина – широкие, мускулистые, крепкие. Я прозвала его Солдатом, когда еще не знала настоящего имени. Четкие, жесткие линии скул и подбородка. Глаза – я никак не пойму, какого они цвета, – в зеркале кажутся черными. Я всматриваюсь – взгляд у него всегда сосредоточенный, напряженный, Кэррик вникает в ситуацию, быстро соображает, ищет новые пути. Он перехватывает мой взгляд, и я, смутившись, отворачиваюсь, когда же решаюсь вновь поглядеть, то ловлю на себе его взгляд.

– Дом, милый дом, – произносит наконец Леннокс. Оба заметно расслабились: добрались. Но я, глянув в окно, скорее напугалась. Не таким я представляла себе «дом». Не об этом мечтала.

Мы заехали на участок, огороженный забором высотой шесть метров, с колючей проволокой поверху. Больше похоже на тюрьму. Кэррик оглянулся, проверяя мою реакцию, черные глаза смотрят пристально.

Я нарушила главное дедово правило. Он ведь говорил: никому не доверяй.

И я впервые усомнилась в Кэррике.

Прожектора шарят по небу. Такие яркие, мешают разглядеть хоть что-то за окном машины. Мужчина с автоматом движется к нам, кажется, он зол.

– О-о-о, – бормочет Леннокс. Бросает мне одеяло – ляг, прижмись к сиденью, накройся. Я поспешно выполняю его команду.

Кэррик опускает стекло:

– Добрый вечер, шеф.

– Добрый вечер? – сплевывает тот. – Полночь. О чем вы только думали? Повсюду шуруют стражи, мои ребята, конечно, надежны, но и они начнут задавать вопросы, если по ночам будут эти поездки туда-сюда. Вы хоть понимаете, как подставите всех, если попадетесь в такой час?

– Не попались же, – возражает Леннокс. – Не злись, Эдди. Сам понимаешь, мы бы не поехали, если б не крайняя нужда.

Эдди негромко выругался:

– Работники вы хорошие, но могу обойтись и без вас. Замену искать недолго.

– Конечно, мы, Заклейменные, должны с благодарностью принимать все, – насмешливо ответил Леннокс.

– Лен! – остановил его Кэррик. И, обращаясь к Эдди: – Это не повторится. А если бы с нами что-то случилось по дороге, нас бы никак не связали с этим местом. Мы же оба дали слово молчать.

– Честное слово скаута! – подхватил Леннокс. – Ну что, впустишь нас? Может, вы тут не знаете, но вообще-то стражи шуруют повсюду, опасно оставаться за воротами.

Повисло молчание, Эдди что-то прикидывал, я вновь ощутила, как сгущается угроза. Если не впустит, мы и ночи не продержимся снаружи, трое Заклейменных, трое беглецов. Заклейменным вообще не разрешается путешествовать вместе более чем вдвоем, вообще собираться вместе, да еще наступил комендантский час, да еще мы все известные нарушители.

– Ладно. И не воображайте, будто я не заметил тело под одеялом. Надеюсь, оно хотя бы живое. Не знаю, что вы затеяли, но у меня тут не лагерь беженцев: если вы кого-то еще притащили, пусть работает, как все.

– Лучше всех, – ответил Кэррик, и я улыбнулась под одеялом.

– Что за место? – спросила я, когда мы въехали в ворота и мне разрешили откинуть одеяло. Я смотрела в окно, до боли напрягала шею, пытаясь разглядеть верхние этажи этого строения, смахивающего на атомную электростанцию.