И снятся белые снега...
Шрифт:
Вова тоже испуганно заревел, и весь двор наполнился плачем и криками.
— Где мое ружье?.. Где ружье?.. — не кричал, а просто-таки вопил Николай Иванович, безнадежно оглядываясь по сторонам. И унесся в дом, продолжая неистово вопить: — Венька, Венька, где ружье?.. Сейчас мы их, сейчас!.. Забивай доски, а я на лестницу!..
Сбежались соседи, примчались Зинаида Павловна и Матвей Софронович. Позвонили в клинику. Когда поздно вечером приехала зеленая машина и в дом вошли дюжие санитары. Николай Иванович встретил их с покорной улыбкой. Он давно утих, затравленно глядел на домашних, и в глазах его была жалкая виноватость перед ними.
— Простите, простите… — бормотал он, садясь в машину. — Простите меня… Зачем же презирать?.. Ведь это просто… просто «очистительная миссия»…
Еще дважды Николай Иванович выходил из больницы домой, но вскоре его вновь помещали в клинику, ибо рецедивы учащались и болезнь его прогрессировала. Последний раз его забрали в 1971 году и более не выпустили. Сперва Гера навещала его, Зинаида Павловна и Матвей Софронович тоже ездили к нему на свидания, но в последний год они перестали наведываться в клинику по той причине, что болезнь Николая Ивановича достигла той стадии, когда он перестал их узнавать, а видеть его самого было для близких несносной мукой: Николай Иванович совершенно лишился разума, и речь его представляла собой какое-то нечленораздельное мычание.
В один из морозных февральских дней профессор Артемов вел у себя в лечебнице показательный обход больных со студентами-практикантами.
Профессор Артемов и двое его ассистентов переходили, сопровождаемые толпой студентов, из палаты в палату, представляли студентам больных, излагали симптомы болезни и методы лечения. Потом профессор Артемов долго беседовал со студентами, разместившись с ними в небольшом зало, где обычно показывали фильмы выздоравливающим, отвечал на их многочисленные вопросы, и все это заняло у него полный день.
Когда, простившись со студентами, он подходил к своему кабинету, в коридоре навстречу ему поднялась со стула женщина.
— Здравствуйте, профессор, — ровным голосом сказала она и скупо улыбнулась. — Я давно ожидаю вас, Можно с вами поговорить?
— Пожалуйста, пожалуйста, — профессор отпер дверь и пропустил ее в кабинет.
Она показалась ему знакомой, но вспомнить, где он видел эту красивую женщину, он не мог.
— Присядьте, пожалуйста, — указал он ей на стул.
Женщина села, сняла перчатки, расстегнула верхнюю пуговицу котиковой шубки.
— Я вижу, вы меня не узнаете, профессор, — сказала она. — Я — Зинина, у вас почти уже три года безвыходно находится мой муж.
Теперь профессор узнал ее. Жена Зинина осталась такой же красивой, какой была семь лет назад, когда впервые пришла к нему, обеспокоенная странным поведением мужа.
— Да-да, я помню вас, — начал он и умолк, подыскивая слова, которые в какой-то мере смягчили бы удар от того, что предстояло ей сейчас услышать о муже.
Но она опередила его, сказав:
— Я знаю, профессор: мой муж больше не вернется домой.
— Да, вы правы, — сказал профессор, сочувствуя ей. — К сожалению, болезнь не поддается лечению. Ваш муж до конца своих дней останется в клинике.
— Я знаю, — сказала она. — Поэтому мне нужна от вас справка для суда.
Профессор понял, о чем идет речь.
— Насколько я догадываюсь, справка нужна вам для развода? — уточнил он.
— Да, — ответила Гера. — Я встретила человека и собираюсь замуж.
— Что ж, — сказал профессор, — это ваше полное право. Такую справку мы вам дадим. Вам придется обратиться за ней к доктору Иваницкому. Но сегодня его уже нет в клинике.
— Спасибо, профессор. Я зайду завтра. Вы даже не представляете, как мне его жалко, — все тем же ровным голосом сказала она. — Он был романтик, очень любил Север. И вообще — добрый человек.
Но профессору что-то не понравилось в этих ее словах. Смуглое лицо его стало предельно строгим, и он сухо сказал:
— Охотно верю. — И спросил: — У вас все ко мне?
— Да, профессор. Извините меня за беспокойство, — Гера поднялась. — До свидания и еще раз спасибо.
На улице, за высокой каменной больничной оградой, стояла Герина «Волга». Короткий зимний день угас, на дворе стемнело, с неба сыпался мелкий колкий снег. Гера открыла дверцу, села за руль.
— Ну и долго же ты, — зевнул сидящий в машине мужчина. Лица его в темноте нельзя было разглядеть. — Что-нибудь узнала?
— Узнала. Слава богу, все в порядке, — сказала она. — Этот профессор милый человек: завтра мне дадут справку.
Она обняла сидевшего рядом мужчину, тихо спросила:
— Ты меня любишь?
— А как ты думаешь? Зачем бы я таскался с тобой по психбольницам? — ответил он в темноте и снова сдержанно зевнул.
— Боже мой, как я люблю тебя! — прошептала она. Они посидели немного молча.
— Поехали, что ли? Чего здесь стоять? — сказал мужчина.
Гера включила фары и повела машину на дачу. Теперь она и зимой жила на даче, где было паровое отопление, ездила на работу на «Волге» и регулярно навещала Акулину Гавриловну и своих детей на городской квартире.
И снятся белые снега…
Мне часто снятся белые снега Чукотки. И пурги по ночам поют под окнами. И несутся с холмов табуны рогатых оленей, шумит в их ветвистых рогах растревоженный ветер. И сполохи северного сияния обжигают небо цветным огнем. И тяжелая волна отлива с хлопотливым гулом заглатывает во тьму холодного зеленого океана береговую гальку. И слышится неумолчный гомон — это в скалах над морем закипает птичий базар. Пронзительно вскрикивают гаги, гортанно гугукают бакланы, трубно кричат гуси-белоголовки.
Каждую зиму я решаю: придет весна, возьму билет на самолет — и туда, на берег Ледовитого, в село Медвежьи Сопки. Предвижу встречи, разговоры. «Ну, как живешь на материке? Мы думали, тебя солнце растопило, раз не едешь так долго!»
Но время идет, поездка откладывается. И все чаще снится мне Чукотка, белая земля России. Все чаще вижу я село Медвежьи Сопки, его людей, моих добрых друзей и знакомых. И, не злая, далеко ли, близко ли тот час, когда снова попаду туда, я хочу рассказать об этом селе и его обитателях.