Худышка
Шрифт:
«Иди спать, никакой еды тебе не нужно».
«Но я хочу есть».
«Мы никогда не хотим есть».
– Нет, хотим, – вслух говорю я ванночке с йогуртом и отсыревшему пакету с картошкой фри, который Холли оставила в холодильнике. – Иногда люди могут проголодаться, и тогда им нужно что-нибудь съесть, – вслух говорю я, пытаясь переговорить ее, набиваю рот старой Холлиной картошкой, йогуртом, куском сыра и ломтем хлеба, всем сразу. Тарелка с печеньем, ломоть позавчерашнего стейка, в рот, в рот, в рот, а она говорит все громче и громче:
«Но ты изменишься, когда доешь, ты растолстеешь».
Она подходит ко мне в ванной и развязывает халат, разоблачая мой гордый надувшийся животик.
«Господи боже, ты только глянь на себя».
«Я и гляжу».
Я вижу, как он выступает, мягкая складка кожи, упругая и уже не впалая, провожу по нему пальцами и думаю, как Сол клал сюда голову и читал газету, пытаюсь с ней спорить:
«Людям надо питаться. Люди едят, работают и любят. Так поступают все люди, и так поступаю я».
«Нет, только не ты. Только не мы, мы начисто лишены желаний, мы движемся, как стройные льны, мы не обжираемся, как ты только что…»
«Но…»
«Никакого но. Ой, это что еще?»
Что-то горячее, мокрое и чужое у меня между ног. Я раздеваюсь, оказывается, из меня течет.
«Кровь».
«Да, кровь, мои первые месячные за три года».
«Черт бы тебя взял!»
Я встаю на колени, голая, кровь струится подо мной, теплая и гнусная на чистом белом нему. Дисменорея: прекращение менструации.
Прекращение прекращения, конец конца. Она рывком сует мою голову к унитазу, я ударяюсь о край и обнимаю урчащий живот.
«Ты вычистишь себя и будешь голодать, чтобы ничего этого не было».
«Не буду».
Живот кажется мне раздутым. Он скручивается, когда она хватает меня, сует пальцы мне в горло, и все, что и проглотила, валится вниз, вниз, вниз, в унитаз.
«Давно мы уже не прибегали к этому трюку, а?»
«Да уж».
Я смываю воду и мою унитаз и пол. Потом открываю воду в ванне и погружаю тело в обжигающий кипяток, вижу, как розовеет кожа, когда касается воды. Поднимается пар, и я кладу руки на свой уже не надутый живот и голову на край ванны.
«На тебя противно смотреть…»
«Я сделала, что ты хотела, оставь меня в покое, прошу тебя».
Ее челюсти раскрываются, и я вставляю голову между блестящими резцами, кладу на ее теплый язык и вырубаюсь – зубы смыкаются на моем черепе.
«Ты же знала, что этим кончится. Я уйду, когда ты уйдешь. Вот в чем проблема, разве непонятно?»
Глава 25
Я играю со старшеклассниками на школьном дворе, и тут Рой кричит:
– Тайм-аут. Эй, Холли! Тут твой дружок.
И когда я поворачиваюсь посмотреть, над чем они смеются, я вижу его, его руки вытянуты над отверстиями в решетчатой ограде в виде ромбов. И мне неловко за него, он почему-то кажется таким маленьким по сравнению с большой зеленой оградой, которая нас разделяет. Я стягиваю бандану с головы и на ходу ее перевязываю, направляясь к нему. Я слышу жестяной стук баскетбольного мяча, отдающийся у меня и голове, и чувствую, что глаза парней следят за мной до самого забора. Я смотрю поверх холма за его спиной, чтобы и мельком не заметить его красоты или тревоги.
– Привет, Сол.
– Привет.
– Нам не о чем говорить, не о чем.
– Я знаю, но я не могу спать, я не могу заснуть даже на пару часов, у меня глаза болят оттого, что я не вижу ни твоей сестры, ни тебя.
– Мне плевать! Ты никогда не спишь! Господи, и ты пришел жаловаться мне, что у тебя болят глаза?
Я не хочу думать о его паршивых глазах. Не хочу говорить о них, хотя на нем солнечные очки, которые Жизель купила для него, и я не могу видеть его глаза, даже если бы и захотела. Я помню, как он в шутку жаловался, что очки слишком темные. Но я точно могу сказать, что ее подарок произвел на него впечатление.
– Как она?
– Нормально…
Я молчу несколько секунд, а потом решаю: несмотря ни на что, Сол заслуживает правды.
– На самом деле она неделю не встает с постели.
– Она болеет?
– Болеет. Слушай. Мне пора, мы проигрываем.
Я пинаю кучку гравия. Один камешек отскакивает от колена Сола.
– Ладно. Извини, Хол, – говорит он, отпуская меня.
Я смотрю на него, открытого и пристыженного. Потом он тихим голосом, почти шепотом говорит нечто странное:
Один риз мы гуляли по парку, и на земле валялся пластиковый пакет с вишневым пудингом. Она его подобрала, как будто сама его там забыла, и мы прошли еще немного, и Жизель села на пригорке и съела весь пирог. Не сказала: «Интересно, кто это оставил пудинг на земле», ничего такого, просто открыла пакет, как будто купила сама, и все до крошки съела. Без вилки, ложки, руками. Даже мне не предложила. Не в том смысле, что мне хотелось этого пудинга… Я вообще не люблю сладкое. И вишневый вкус терпеть не могу…
Он молчит, взрывает ногой гравий, потом закуривает и вздыхает.
– Я все время думаю о ней. Ты можешь хотя бы сказать ей об этом? – спрашивает он, засовывая руки в карманы.
Он поворачивается и поднимается по холму, и часть меня обегает забор, прижимается к нему и не возвращается на площадку.
И эта часть моего сердца, которая хватается за его спину, запутанная и расплывчатая, совсем не разбита. Сердце моей сестры тоже не разбито. Я клянусь, что не разбила его, когда снова держала его у себя в руках.
Следующий день – воскресенье, и мы с мамой полтора часа пытаемся вытащить Жизель из кровати и при – вести ее в приличный для церкви вид.
– Ты мне обещала, – говорит мама сквозь зубы, кипя от злости и рывком поднимая одежду Жизель с пола.
– Что?
– Жизель, ты обещала мне, что этого безобразия больше не будет.
Мама хватает Жизель за руку и сжимает ее, показывая, какая она стала тоненькая. Жизель подскакивает с удивительной силой, выхватывает одежду у мамы и бросает на постель.