Чтение онлайн

— Стяни веревку, — велел он Себастиани, — пусть он почувствует ее. Это его пробудит, пусть не притворяется мертвым.

Себастиани взял снова палку и повернул ее так, что она прикоснулась к распухшей коже. Добрек рванулся.

— Остановись, Себастиани, — приказал маркиз. — Мне кажется, наш друг начинает понимать необходимость соглашения. Не правда ли, Добрек? Ты предпочитаешь кончить? И ты прав.

Оба нагнулись над страдальцем. Себастиани с палкой в руке, а д'Альбюфе направляя свет лампы в лицо узника.

— Он двигает губами, сейчас заговорит. Освободи чуть-чуть ремни, я не хочу заставлять страдать друга… О, нет, нет, сжимай сильнее, мне кажется, наш друг колеблется. Еще оборот. Довольно… Ах, дорогой Добрек, если ты не станешь говорить яснее, мы потеряем только время. Что? Что ты говоришь?

Арсен Люпен проскрежетал проклятье: Добрек говорил, а он, Люпен, не мог его услышать. Как он ни напрягал слух, стараясь удерживать биение сердца и шум в висках, ни один звук не долетал до него.

«Черт побери, — думал он, — этого я не предвидел. Что делать?»

Он готов был выхватить револьвер и пустить в Добрека пулю, которая положила бы конец этому объяснению. Но он ведь все-таки не узнал бы ничего. Лучше довериться ходу событий и извлечь из них наибольшую выгоду.

Между тем внизу продолжалась исповедь, прерываемая лишь стонами. Маркиз не оставлял своей жертвы.

— Говори дальше… Кончай же.

Одобрительными возгласами он сопровождал неясные фразы.

— Хорошо, великолепно. Не может быть, повтори, Добрек… Странно… И никто не имел понятия? Даже Прасвилль? Вот идиот! Не натягивай же, Себастиани. Ты же видишь, что наш друг задыхается…

— Спокойней, Добрек, не утомляйся. Итак, дорогой друг, ты говоришь…

Это был конец. Потом послышался шепот, который д'Альбюфе больше не прерывал, но из которого Люпен не расслышал ни одного звука.

Потом маркиз встал и издал радостное восклицание:

— Есть… Благодарю, Добрек. Поверь, что я никогда не забуду того, что ты сделал для меня. В нужде ты можешь смело обратиться ко мне: на кухне всегда найдется для тебя кусок хлеба и стакан сырой воды. Себастиани, ухаживай за господином депутатом, как за родным сыном. Раньше всего освободи его от уз. Надо быть бессердечным, чтобы связать своего ближнего как жареного цыпленка.

— Не дать ли ему напиться?

— Верно, дай ему пить.

Себастиани с помощью сыновей развязал ремни, растер затекшие кисти и наложил повязку с мазью. Добрек проглотил несколько капель водки.

— Ну что, лучше стало? — спросил маркиз. — Ничего, скоро совсем пройдет, и ты сможешь похвастать, что подвергся пыткам, как во времена инквизиции.

Он посмотрел на часы.

— Довольно болтать, Себастиани. Пусть твои сыновья стерегут его по очереди. А ты проводи меня на вокзал к последнему поезду.

— Как же, господин маркиз, оставить его несвязанным?

— Почему бы нет? Не думаешь же ты, что будем держать его здесь всю жизнь? О нет, Добрек, спи спокойно. Завтра в полдень я буду в твоем доме и, найдя бумагу в указанном месте, тотчас телеграфирую сюда, и ты можешь отправиться на все четыре стороны. Ведь ты не солгал мне, а?

Он опять подошел к Добреку, наклонился над ним и сказал:

— Ты ведь не шутил, не правда ли? Было бы слишком глупо с твоей стороны так пошутить. Для меня это значило бы просто потерять один день, только и всего. А вот ты, ты лишился бы всех остальных дней твоей жизни. Но нет… трудно и придумать более укромное местечко. В путь, Себастиани. Завтра жди телеграмму.

— А если вас не пустят в дом, господин маркиз?

— Почему же?

— Дом у сквера Ламартин занят людьми Прасвилля.

— Не беспокойся, Себастиани, если передо мной запрут дверь, я пройду в окно, я подкуплю кого-нибудь из людей Прасвилля. Нужны только деньги, а их отныне у меня, слава Богу, будет достаточно. Покойной ночи, Добрек.

Они вышли с Себастиани, и тяжелые двери захлопнулись за ними. По плану, составленному еще во время этой сцены, Люпен начал отступление. План этот был прост: надо было спуститься с помощью веревки по скале вниз, забрать товарищей, вскочить в автомобиль и на пустынной дороге, ведущей к вокзалу в Омаль, схватить д'Альбюфе и Себастиани. А что это ему непременно удастся, Люпен ни минуты не сомневался.

Лишив их свободы, можно было вырвать у них признание, если не у одного, так у другого, благо Альбюфе показал, как надо взяться за дело, а ради спасения сына Кларисса Мержи сумела бы остаться твердой до конца и помогла бы раскрыть их тайну.

Он дернул припасенную им веревку и стал ощупью искать выступа, за который он мог бы зацепить веревку, чтобы потом ухватиться для спуска. Но когда уступ был найден, вместо того чтобы действовать быстро и решительно, как того требовали обстоятельства, он вдруг остановился. В последнюю минуту он раздумал.

Нелепая и бессмысленная затея, говорил он себе, как будто можно поручиться, что д'Альбюфе и Себастиани не уйдут от меня? И если даже они и будут в моей власти, все-таки они могут не раскрыть секрета… Нет, остаюсь. Лучше, гораздо лучше… попробовать… атаковать… не их… а Добрека. Он истощен, сопротивление его сломлено. Раз он открыл свой секрет маркизу, нет никакой причины не повторить признания, когда Кларисса и я употребим то же самое средство. Решено. Похитим Добрека.

И прибавил мысленно:

«Вообще, чем я рискую? Если дело не выгорит здесь, мы с Клариссой Мержи бежим в Париж и вместе с Прасвиллем организуем самое тщательное наблюдение за домом у сквера Ламартин, чтобы д'Альбюфе не удалось воспользоваться открытием Добрека. Главное, предупредить Прасвилля об опасности, и это будет сделано».

Церковные часы в соседней деревне пробили полночь. В распоряжении Люпена было шесть-семь часов на выполнение нового плана. Он тотчас же приступил к делу.

Выбравшись из отверстия, в глубине которого находилось окно, он взобрался на камень, поросший кустарником. С помощью ножа он нарезал с дюжину палок одинаковой длины. Потом он отложил на веревке два равных расстояния. Это были стойки лестницы. Между ними он укрепил двенадцать палочек, устроив таким образом веревочную лестницу около шести метров длины.