Чтение онлайн

Андрей Янович рассвирепел:

— Нет, уважаемая Елена Дмитриевна! — подавшись к ней, со свистом сказал он сквозь зубы. — Мы-то как раз делали. Революцию у вас тут делали, армию в бой водили, промышленность в государстве ставили, золото стране добывали. Даже вот, пожалуйста, кирпичный завод вам на старости лет построили! — Андрей Янович повеселел. — Хе-хе!.. Но перед тем как делать, надо народ поднять. Вот как большие дела делаются!.. А если шахер-махер, да неизвестно зачем, да оскорбительно, — это не большие дела, нет! Это что-то другое, — сказал он, махая перед носом пальцем. — Один особняк в поселке построил, и в тот сам же и вселился. А-а? Радеет он о народе! А закрытый распределитель? Это что означает? Это означает, что есть свои и есть быдло! А раз так, то и поведение твоего Курулина понятно. Попробуй, объясни-ка это народу, зачем ты в первую очередь себе и своим, а уж потом... — Андрей Янович махнул рукой, пошел за буфет, но остановился. — Я вот хочу посмотреть, что Лешка скажет. Вот ему-то я не завидую. Прокукарекал — ну и сидел бы в Москве! — С выражением обычной для него непримиримости он повернулся ко мне. — Зачем приехал? Против Курулина ты не пойдешь: сам же прославил его на всю страну. А не пойдешь — так подлец! Разве не так? Сейчас за ворота выйдешь — люди к тебе полезут: что ты им скажешь? Нечего тебе им сказать. — Расстроившись на сей раз по-настоящему, Андрей Янович быстро и возбужденно прошелся по веранде. — Вот что, — сказал он, остановившись. — Уезжай!

— Да ты что? — испугалась мать. — Я его раз в десять лет вижу. Как это он уедет?

— До вечера побудешь дома, — быстро подсел он к столу. — А ночью мы тебя на астраханский скорый проводим. В двенадцать ночи он у нас пристает... — Он озабоченно посмотрел на мать. — Ты как курица: лишь бы был под крылом. Только Лешку теперь под крылом не спрятать. Курулин махинациями занимается, достоинство людей оскорбляет, ведет себя, как взбесившийся барин. А отвечать, почему такое творится, придется, — показал на меня Андрей Янович, — ему.

Озадаченная и испуганная, сразу отяжелев, мать, поставив куда попало чайник, машинально подсела к столу. Лицо ее приняло скорбное выражение.

— Может, больше и не увидимся, — подумала она вслух. — Ведь мы старые оба, Леша!

— Мы старые, зато он молодой, — посмотрев сквозь стекла веранды, что там делает соседка, бодро сказал, приглушив голос, Андрей Янович. — И ему репутацию надо беречь.

Мать опустила голову и посидела молча.

— Уезжай, Леша! — Она улыбнулась, достала платок и вытерла слезы.

Я спустился с крыльца и поднял из травы холодное яблоко, обтер его мокрую тяжесть в ладонях и с хрустом надкусил.

Мать и Андрей Янович ушли на какое-то затеянное с утра пораньше собрание, а я, пристрогав в своей комнате створки незакрывающихся окон, пошел к Курулину.

Сейчас, при свете дня, его особняк выглядел еще внушительнее.

Оштукатуренный под серый естественный камень, с крупными, без переплетов окнами, с высоко и круто вскинутой асимметричной драночной крышей, этот дорогой прибалтийский коттедж просторные бревенчатые дома затона одним своим присутствием превращал в избенки, в прошлый век, в оскорбляющую взгляд рухлядь. Коттедж стоял по эту сторону оврага, одиноко, между затоном и Волгой, и знаменовал собой начало улицы, которая такими вот ухоженными и высокомерными особняками должна будет надвое проломить поселок.

Особняк, слов нет, был торжественный. Но он был явно из другого — уверенного в себе и сытого мира, перед которым тушевался притихший среди своих корявых яблонь затон.

От недалекого котлована, вскочив на фундаментный блок, мне уже давал радостную отмашку рукой Слава Грошев.

— Алексей Владимирович, давай сюда! Во, зверинец! — захохотал он, показывая на копошащихся в котловане и быстро взглядывая на меня. — Поздоровайся, Леша. Граждане нарушители! — радостно завопил он, запрыгивая на блок и потирая руки. — Сейчас мы с Алексеем Владимировичем будем вас изучать. Извольте сделать умные рожи! Филимонов, не вижу улыбки!

— Ну, трепло! — плюнул туготелый, со складчатым загривком, налитый дремучим здоровьем бывший начальник ОРСа Филимонов.

— Понял? Стесняется! — прокомментировал Слава. — Как же мне тобой руководить, если ты меня не уважаешь, Филимонов? — завопил он, протягивая к Филимонову руки. — Ты как кладешь?! Ты как кладешь, Филимонов! — возмутился он, спрыгнул в котлован и, схватив ломик, суетливо-быстро подправил опущенный автокраном и уложенный на постель дымящегося раствора блок. — Вот так! Понял? — Он вылез ко мне. — У нас теперь никаких выговоров. Хорошо, правда? Проштрафился: лопату в зубы и — полезай в котлован! Без формализма! Доволен, Филимонов? — крикнул он Филимонову. И не обращая внимания на то, что Филимонов, побагровев и сбросив с рук рукавицы, двинулся на него всей своей разъяренной массой, ласково продолжал болтать. — Курулин из поселка милицию удалил. Сам теперь вершит правосудие. Ага. У него это просто. Никакого расследования. Прикинет: «Две недели котлована!» И бежишь, осваиваешь смежную специальность... На свежем воздухе!

— Беззаконие! — успокоившись, пока лез из котлована, а теперь снова побагровев, напряг шею Филимонов. Плюнул и стал спускаться назад.

— А ведь это... — увлек меня подальше от чужих ушей Грошев, — не пора ли нам пора то, что делали вчера? А, Леша? — шептал он, играя глазами.

— Прямо с утра, что ли?

— А чего тянуть?! — изумился Грошев. — День-то, а, Леша! Ну, пойдем, что ли?!

— Да нет, ты знаешь, ходить не хочется.

— Ну ты и лентяй! — поразился Грошев. — Да магазин же вон он, в двух шагах! — Он повернул меня лицом к магазину. — Ну ладно, давай три рубля!

С тремя рублями он еще более, но уже по-другому ожил, устремился, легкий на ногу, к магазину. Но на минуточку вдруг вернулся, положил мне ладони на плечи:

— Слушай, Леша, до чего я додумался. Где нам обещан рай?.. Где-то там, за пределами жизни, — сказал он внушительно и даже постучал легонько пальцем мне в грудь. — А я понял, что рай здесь, на земле! Что я вот сейчас, сию минуту, живу в раю. И нигде больше для меня никакого рая не будет. И все становится другим, если это понять. Во мысль! Она потрясла меня, Леша. Ну, я побежал, ты привыкни к ней, а потом я тебе ее разовью.

Я посмотрел ему вслед. В рабочей флотской куртке, простоволосый, он легконого, беззаботно летел к очередному удовольствию. И я ни с того ни с сего ему позавидовал: ведь он, действительно, жил в раю.

Скрепя сердце я сошел в котлован. Как бывшему прорабу, мне даже смотреть было болезненно неловко на этих возящихся не со своим делом, большей частью немолодых, неприспособленных, по-конторски одетых людей. По крайней мере, с третью из них я был знаком. Даже Филимонов меня облагодетельствовал когда-то, подвез на своих расписных щегольских санках в Красное Устье, на аэродром. Как-то барски посмотрел в переносицу, бросил, словно бы в пустоту: «Ну ладно, садитесь», вдавил меня широким твердым задом в резную оплетку своих игрушечных, запряженных сильным жеребцом саней. Худощавого, длинного начальника планово-экономического отдела Поймалова я знал как соседа по улице. А с курчавым Колей Малышевым мы вместе работали на буксире. Я с удивлением увидел тут начальника отдела материально-технического снабжения Кораблева, лысого киномеханика Фадеева, матроса с пристани Костю Громова, секретаршу Курулина Клаву. Было еще, наверно, с десяток весьма знакомых мне лиц.

— Удивлены, Алексей Владимирович? — чуть усмехнулся Поймалов. Он отряхнул колени и сел передо мной на обломок фундаментного блока.

— Да, не по книжке выходит, — глядя мимо меня, процедил Филимонов. — Как там у нашего писателя, — покосился он на Поймалова — обозначены отношения Курулина с подчиненными?.. Как товарищеские! — сказал он с сарказмом. — Один творит беззаконие, а другой его прославляет! — глядя мне в переносицу, сказал он с поразившей меня холодной ненавистью.

Их сотоварищи по котловану подтянулись поближе и стояли, молча разглядывая меня.