Хромой Тимур
Шрифт:
Солнце скрылось в тучах пыли, поднятых им; звезды содрогались от подобного молниям блеска его подков".
Тимур спокойно покачивался вслед за славословиями Гияс-аддина, как покачивался бы, подтверждая слова Корана, если бы читалась не история, а Коран.
Гияс-аддин читал:
— "Воины, как волны, гонимые ураганом ярости, пришли в волнение и, обнажив свои, подобные месяцам, сабли, кинулись сносить головы, а своими сверкающими, как алмазы, кинжалами принялись исторгать жемчужины жизни из заблудших людей…
И столько пролилось крови, что воды реки Зинда-Руда вышли из берегов. Из тучи сабель хлынул такой дождь, что от потоков его нельзя было пройти по улицам Исфахана…"
Тимур опять замер и нахмурился. Но Гияс-аддин не заметил этого и восторженно продолжал:
— "Речная гладь блистала от крови, как заря в небесах, как алое вино в хрустальной чаше… В городе Исфахане из трупов нагромоздили высокие горы, а за городом сложили большие башни из вражеских голов, высотою своей поднявшиеся выше городских зданий".
И, в упоении вскинув руку, как певец, Гияс-аддин закончил эту часть стихами:
Меч кары там, как леопард, ходил:
И смерть раскрыла пасть, как крокодил…
Тимур сидел хмурясь, но не прерывал историка.
— "После сего его высочайшее стремя двинулось на Шираз. От пыли, поднятой конницей Измерителя Вселенной, почернел воздух Фарса, а Небо испытало ревность к Земле, ибо она целовала копыта Повелителя!..
От грохота барабанов,
От рева труб боевых
Покачнулись вершины
Каменных гор вековых!.."
Тимур успокоился, но больше не покачивался и внимательно слушал.
— "От Солнца божественной помощи рассеялся мрак битвы, и Тохтамыш со своим воинством вцепился рукою слабости в подол бегства и принялся быстро измерять ковер Земли…"
Улугбек засмеялся, но зажал ладошкой рот, едва встретил строгий взгляд деда.
— Дедушка! Как убегали ордынцы, это правда?
Дед был недоволен, что ему помешали слушать, но ответил:
— Еще бы!
Гияс-аддин небрежным, но плавным движением руки закинул за спину свесившийся конец чалмы и низко поклонился Тимуру, державшему опустевшую чашу:
— Дозволено ли продолжать, о государь?
— Читай.
— "Много ангелоподобных тюрчанок и луноликих красавцев, игривыми глазами взиравших на кровь своих возлюбленных, попали в силки плена; и желания победителей насытились".
К этому историк добавил стихи о том, что, хотя и отважен молодой олень, ему все же не следует сталкиваться со львом.
Гияс-аддин торжественно поклонился Халиль-Султану. Царевич, отслонившись от подушки, сел прямо, не умея скрыть своего беспокойства и волнения; историк, памятуя любовь повелителя к этому отважному внуку, написал о Халиль-Султане:
— "Он окунулся в кровопролитные битвы и водовороты Смерти.
В одной из битв враг выставил ряд могучих, огромных, страшных, как Океан, слонов. И тогда Халиль-Султан, повернувшись к врагу, выхватил саблю и кинулся на слона, подобного горе, свирепого, истинного дьявола по нраву а гнусного, как черт; хобот его, будто клюшка при игре в поло, подхватывал, как шары, головы человеческие и уносил их в небытие…"
Улугбек прервал чтеца:
— Дедушка! А вы говорили: Халиль ударил слона пикой.
— Видишь, Мухаммед старший из всех вас, а не мешает нам слушать.
Но Улугбек добивался истины:
— Ведь я только спросил!..
Тимур повернулся к Халиль-Султану:
— Скажи ему сам — как?
Халиль-Султан, досадуя, что прервалось чтение того места, где написано о нем, пожал плечами:
— Право, не помню. Да и не все ли равно?
Тимур кивнул чтецу, и Гияс-аддин снова склонился над книгой:
— "История не знает случая, чтобы в какие бы то ни было времена, какой бы то ни было царевич, в расцвете юности своей, решился бы на подобный подвиг и тем вписал бы на странице дней и ночей славу имени своего и своей чести!..
С шести сторон Неба слышится пророчество, что под сенью своего деда, могущественного, как небесный свод, под милостивым взглядом своего счастливого отца…"
Тимур выронил или отбросил чашу, стиснув кулак при этом мимолетном напоминании о Мираншахе.
Улугбек быстро подхватил чашу, откатившуюся в его сторону, и, ставя ее на место около кувшина с кумысом, сказал:
— Ничего, дедушка, она не разбилась.
А Гияс-аддин, не заметив выпавшей из рук повелителя чаши, не услышав слов маленького царевича, продолжал славить Халиль-Султана:
— "Он добьется осуществления своих желаний, пойдет стопами счастья по широкой дороге благополучия…"
Халиль-Султану стало легко от этих слов; он сразу уверовал, что пророчество историка нерушимо и непременно сбудется: ведь Халиль-Султану было так необходимо осуществление того желания, которое во весь этот день жгло его, томило, наполняло счастливыми предчувствиями.
Царевич сидел, не вникая в дальнейшее чтение, погруженный в радостное раздумье, мечтая, готовый по единому слову своей Шад-Мульк кинуться и сокрушить, как индийского слона, любое препятствие на пути к их союзу.
Халиль-Султан очнулся от своих мечтаний, лишь когда Гияс-аддин столь же почтительно, как прежде ему, поклонился Улугбеку:
— "В том походе участвовали: Высокая Колыбель, Балкис своего времени и своего века, убежище и заступница Всех цариц мира — Сарай-Мульк-ханым, — да приумножится ее величие и да славится во веки веков ее целомудрие!