Чтение онлайн

От эшафота перед воротами Брюна до ее слуха доносилось монотонное пение священника. Через считанные мгновения казнь начнется… железные грани колеса упадут на растянутый между двумя колодами сустав… Интересно, нанесет ли палач первый удар, удар милосердия, по шее приговорённого? Но нет, в данном случае необходимо продемонстрировать твердость, это ведь политическая казнь, точно такая же, как и та казнь в Вене, во время которой детоубийце было отказано в удушении…

– Она была моложе меня, – Александра не заметила, что произнесла это вслух. У ее собеседника задергалась бровь.

Толпа впереди вздохнула. Затем воцарилась давящая тишина ответственного момента, когда палач устанавливает свое орудие убийства: меч, колесо, шнур, который будет натянут до отказа, после чего последует тяжелый шорох и нечеловеческий визг, пронзающий тишину. Обыкновенно за первым ударом почтеннейшая публика разражалась бурными аплодисментами, но здесь было тихо, как на кладбище.

Палач там, в Вене, был пьян до такой степени, что чуть не упал, когда поднял орудие казни. Детоубийц хоронили заживо, и орудием казни служила обычная лопата. Она со скрежетом вонзилась в перемешанную с гравием кучу земли у ямы. Первый ком земли полетел в сторону, второй упал на лицо осужденной, тут же начавшей кашлять, плеваться и извиваться в смертельном ужасе. А здесь, перед воротами Брюна, колесо раздробило вторую голень идиота, который кричал, как маленький ребенок. Александре почудилось, что синие глаза ее собеседника одновременно притягивают и отталкивают ее.

Во время третьего броска венский палач потерял равновесие, лопата скользнула по куче земли и полетела вниз, в яму, а за ней последовал и палач. Должно быть, лопата поранила приговоренную, поскольку та закричала от боли. Помощники палача помогли своему начальнику выбраться наружу, тот пытался отогнать их прочь яростными ударами, но кулаки его лишь разрезали воздух. Он снова начал засыпать яму – раскачивающийся, потеющий, шатающийся, озлобленный ангел смерти, заливший в себя бочку дешевого вина и уже не способный забросать тело преступницы землей, которая кучей лежала в его ногах. Наверняка ему хотелось последними бросками, быстрыми и мощными, лишить ее сознания и позаботиться о том, чтобы она задохнулась поскорее. Земля летала вокруг ямы, осужденная хрипела, давилась, пыталась глотнуть воздуха и приподнималась в своей могиле, так что Александре с ее места казалось, будто какая-то сумасшедшая бьется в собственной могиле. Именно в тот момент она почувствовала, как сумасшествие охватывает и ее. Это было безумие страха смерти, это были подергивания постепенно задыхающегося от грязи и гравия тела…

Бум! Неужели несчастный идиот перед воротами может испытывать еще большую боль?

Бум! Лопата снова скользнула по гравию, вонзилась в тело приговоренной, и та закричала.

Бум! Александра ударила кулаком о верхний край окна кареты, не почувствовав никакой боли, и лишь какой-то частью сознания уловила, как тонкие пальцы накрыли ее кулак и удержали на месте.

Неожиданно рев впереди затих. В ушах у Александры звенело. Перед глазами застыла сцена лобного места в Вене: поднятая лопата, летящая по воздуху земля, выгнутое тело в могиле. Она моргнула и почувствовала, как содержимое желудка снова поднялось к горлу. Лицо у нее было мокрым от слез.

– Все кончено, – прошептал незнакомец. Синие глаза его не мигали.

– Да, – прошептала Александра в ответ, но в течение одного долгого мгновения ей казалось, что юна находится в свободном полете. И она подумала: «Это только начало». Мысль испарилась, едва появившись.

Жители Брюна не стали нападать на палача. Он направил последний, удар на голову приговоренного и проломил ему затылок. Сейчас изуродованное тело вплетут в колесо, но он уже ничего не почувствует. Еще одна жизнь достигла мучительного конца, и не имеет значения, что совершил – или не совершил – этот слабоумный, ибо его лишили жизни, потому что обе христианские конфессии забыли о том, для чего Иисус Христос принял смерть.

– Через пару минут мы сможем двинуться дальше, – услышала она голос кучера.

Александра перевела взгляд на сжатые в кулак пальцы и увидела, что их все еще накрывает ладонь незнакомого мужчины, стоявшего возле кареты. Он ослабил хватку и осторожно разжал тонкие пальцы девушки, сведенные судорогой; затем кончиком пальца медленно и будто случайно провел по ее ладони и немного выше. Ей показалось, что за его пальцем идет след из огня и льда, как хвост кометы. Александра вцепилась в край окна. Она чувствовала, что у нее дрожит вся рука до самого плеча.

– Мне пора, – заявил он, – был рад знакомству, фройляйн…

– Хлесль, – глухо произнесла она. – Александра Хлесль.

– Мы непременно снова встретимся, и скоро, – продолжил он. – Разыщите меня, когда приедете в Прагу. Я Генрих фон Валленштейн-Добрович, но друзья зовут меня Геник.

Если бы раньше кто-то сказал Филиппо Каффарелли, что в Риме – в жарком, часто уже в марте душном Риме! – есть места, где так холодно, что невольно поджимаешь пальцы на ногах, не давая им окоченеть, то он, само собой разумеется, ни за что бы не поверил этому. Но тогда он еще ничего не знал о церкви Санта-Мария-ин-Пальмис, расположенной на перекрестке Аппиевой дороги и Виа Адреатина. Какой бы маленькой и старой ни была церковь, казалось, у нее достаточно сил, чтобы сопротивляться солнцу и задерживать прохладу в своих стенах. Возможно, в церковь просто постоянно тянуло могильным холодом из длинных катакомб, находящихся в непосредственной близости от церкви. Филиппо содрогнулся и поднял плечи повыше: могилой веяло даже внутри исповедальни, где ожидали его прихода.

Он сделал шаг назад от порога церкви, обратно – наружу, к солнцу, будто бы мог забрать с собой частичку его тепла. У него не было никакого желания входить в свою церковь садиться в вертикально стоящий гроб – именно так он воспринимал помещение исповедальни – и беспомощно наблюдать, как этот гроб потихоньку наполняется самыми ужасными грехами. Уже через пару минут ему начинало казаться, что еще немного – и он задохнется, погребенный под грузом исключительно человеческой злобы.

После многих лет, проведенных в самом сердце Ватикана и в непосредственной близости к Папе, вечно сомневающийся отец Филиппо приобрел уверенность лишь в одном: спасение нельзя получить у великолепных мантий, милостиво протянутых для поцелуя перстней епископов и сверкающих золотом богатств Церкви. И поскольку библия дьявола, которая должна была послужить пробным камнем его веры, исчезла, он попытался найти другой выход своим сомнениям. Он позволил себе погрузиться в заблуждение о том, что вера должна быть крепче в среде простых людей, чем у прелатов Церкви, в результате долгой службы превратившихся в циников, или у Папы, беспокоящегося лишь о благополучии своего семейства и об осуществлении грандиозных планов – строительства. Если бы он мог спросить совета у Виттории, возможно, она и помогла бы ему излечиться от подобного заблуждения.

Его снова пробил озноб. Снова повеяло могильным холодом, но на этот раз идущим из глубин его души. Почти год назад Виттория подхватила какую-то лихорадку и умерла, а он ничего не мог сделать, кроме как криком, подобно безумцу, изливать в ее мертвое лицо свое горе, пока кардинал Сципионе, которому теперь придется подыскивать себе кого-то другого, кто бы облегчил запасы аптекаря на фунт крысиного яда, а мир – на одну живую кардинальскую душу, не приказал оттащить его от тела сестры.

Ему даже не дали попрощаться с сестрой: когда он добрался до дворца Сципионе, она уже умерла. После того как первая боль утихла, Филиппо почувствовал себя в лодке без якоря, медленно плывущей по реке жизни и не способной достичь спасительного берега, ибо в руках его оставалось так мало силы, что они не могли держать руль.

Когда Филиппо наконец удалось восстановить душевное равновесие, он попросил, чтобы его перевели на общественную службу. Папа Павел, оскорбленный открытым неповиновением служителя Церкви, которому он чуть было не даровал статус родственника, позаботился о том, чтобы отец Филиппо действительно оказался среди простых людей – в районе Трастевере, расположенном к западу от излучины Тибра и с давних времен населенном изгоями общества.

Филиппо задавался вопросом, заметил ли хоть кто-нибудь горькую иронию в том, что перевод в римский квартал, где находились самые древние христианские церкви и где Петр, спасаясь от солдат Нерона, повстречал Иисуса и, пристыженный, повернул обратно, для современного служителя Церкви означал наказание, причем достаточно суровое? Когда Филиппо впервые очутился в теперь уже своей церкви, он затолкал подальше лежащий на поверхности вопрос о том, каким образом ему удалось навлечь на себя подобное наказание.