Чтение онлайн

Козьма Лаудентрит страдал. Он был алхимикам, последователем Гермеса Трисмегиста, а не каким-то проклятым цирюльником. Он сделал добрый глоток прямо из кувшина; кубками он не пользовался. «Вот за это и выпьем, друг мой, ибо я вовсе не чертов цирюльник!» – воскликнул он про себя и застонал. Это было бессмысленно.

Было бессмысленно уверять себя, что ты алхимик, если все, чего от тебя хотят, это лечение ран и время от времени смешивание какого-нибудь эликсира.

Выпьем, Козьма! За жизнь!

Жизнь была адом…

Козьма оставил кубок нетронутым, но не потому что тот не мог утолить его жажды, а потому что жидкость, которая в нем была, почти целиком расплескалась бы, если бы он попытался поднести кубок ко рту. По сравнению с руками Козьмы листва осины была неподвижна, как статуя. Дрожь ослабевала только в том случае, когда он накладывал шину на перелом, или вырывал зуб, или зашивал зияющую рану, или наносил мазь на язву. Это было чудом. Это было насмешкой.

Вот он, Козьма Дамиан Лаудентрит, один из самых выдающихся алхимиков мира, – если бы только ему позволили быть тем, кем он хотел быть. Вместо этого он влачил жизнь хирурга и врачевателя, ибо судьба словно в насмешку подарила ему руки, которые не дрожали только тогда, когда он лечил. Казалось, даже имя его заботится лишь о том, чтобы он не сумел избежать призвания, к которому его не влекло: Козьма и Дамиан были святыми-заступниками цирюльников, врачей и аптекарей. Почему его не назвали Иоганном Якобом? Над ним насмехались с момента крестин. Выпьем, Козьма! За смерть!

Но смерть была не лучше.

Он пристально смотрел на кувшин, стоящий перед ним на столе.

Бессмысленно притворяться, что там вино.

Вина он здесь не получал. Ему даже ни разу не удалось выпить пива. Если он испытывал жажду, ему давали воду. Ему, для кого уже долгие годы жизнь была сносной лишь при условии, что он смотрел на нее затуманенным от перебродившего винограда взором. Он снова застонал. Если бы Козьма не боялся так сильно, он бы давно уже сбежал отсюда.

Он всегда представлял себе ад как место, где бедные души пытают раскаленными щипцами и где Люцифер во всем своем безобразии восседает на троне адского инквизитора, а рядом с ним – один из его козлоногих, постоянно гримасничающих верховных чертей, во весь голос хохочущих над отчаянными рыданиями пытаемых.

Здесь же, напротив, дьявол был женщиной в белом, причем такой красоты, что при одной только мысли, что однажды ты, возможно, овладеешь ею, приходилось мастурбировать, чтобы в конце концов снова обрести покой. Верховный черт был почти таким же прекрасным ангелом в человеческом обличье. Оба редко смеялись. Тем не менее Козьма был убежден, что это место и есть ад. Однажды он видел то, что прекрасный верховный черт приказал привезти из леса на тележке и что раньше было девушкой, попытавшейся убежать из замка. Хирурга тоже может стошнить от вида ран. Нет, чтобы попасть в ад, не нужно спускаться под землю. Достаточно, если судьба занесет тебя в Пернштейн. Здесь постоянно приходилось размышлять над тем, куда можно поставить ногу, ведь пленник не должен был знать, где он находится, женщина в белом не должна была знать, что здесь есть пленник, а верховный черт не должен был знать, чтоон, Козьма, каждое утро помогает прятать под мазями и косметикой на лице женщины в белом…

Он снова застонал.

– Можно подумать, что это ты пленник, а не я, – заметил пленник.

Козьма окинул его хмурым взглядом. Даже этот несчастный насмехался над ним. Он пытался найти успокоение, думая о том, что сидевший на цепи человек больше не сможет жить без него, но эта мысль лишь еще больше опечалила его. Он спас парня от смерти, но что получил в благодарность? Вот именно! Если и можно было что-то противопоставить насмешке, то это, вероятно, воспоминание о том, как он вырезал ему обе пули из тела. Козьма неоднократно видел, как солдат после битвы тащили к фельдшерам, которые ковырялись своими длинными зондами в их ранах до тех пор, пока не наталкивались на твердое тело; затем они вводили в рану пинцет, зажимали им инородное тело и пытались вытащить его. Иногда они лишь после продолжительных попыток замечали, что держат кость, а не деформированный свинец. Порой пациенты выживали после невероятно болезненной процедуры. А те, кто в результате умирал, лучше бы отказались от услуг фельдшера – тогда по меньшей мере они попали бы в ад, избежав этой пытки.

Козьма давно обнаружил, как удивительно устойчиво человеческое тело к ранам и как восприимчиво к воспалениям, возникающим из-за попыток лечить раны. Не будучи в состоянии точно установить, откуда взялась эта мысль, Козьма стал проводить различные эксперименты: он промывал зонды и пинцеты вином, мочился на них, выдерживал на солнце и, наконец, накалял в огне. Последнее привело к наилучшим результатам. Раскаленное железо останавливало кровотечение, и, кроме того, пациент чаще всего терял сознание, что экономило его силы, в обычной ситуации уходящие впустую на крики и попытки вырваться, и деньги на силачей, которые держали пациента.

Здесь никаких силачей не имелось. Пациент его кричал умеренно и совершенно не пытался вырваться, а сознание потерял относительно поздно.

Даже во время промывания ран, осуществляемого Козьмой смесью из урины, кипяченой воды и отвара шалфея, ромашки и арники, которую он старался влить в рану как можно глубже с помощью вакуумной установки, пациент проявлял удивительное терпение, и только бледность, капли пота на лбу и то, что время от времени волосы у него вставали дыбом, показывали, что эти процедуры причиняют ему боль.

Нет, даже это занятие не приносило настоящего успокоения, тем более что попытка увлечься причиняемой болью вызывала странную дрожь в диафрагме Козьмы, которая походила на ту, что бывает с утра после особенно усердного возлияния. Козьма считал, что это уже вершина насмешки – страдать от похмелья, не выпив ни единой капли вина.

– Тебе хорошо, – заявил он пленнику, не успев прикусить язык.

Мужчина не ответил. Козьма некоторое время смотрел на то, как он отжимается – сначала лицом, а затем спиной к полу. Он и представить себе не мог, что при этом раны не болят. Они были чистыми и незараженными, но раневые каналы оставались глубокими, а такие вещи за несколько недель не вылечишь. Только время от времени пленник издавал какие-то звуки, свидетельствующие о том, что он испытывает некоторые неудобства. Раненый мужчина сильно похудел с тех пор, как попал сюда, однако Козьма подозревал, что он был настолько в хорошей форме, насколько это вообще можно сказать о человеке, привязанном длинной цепью к колышку в полу. Он наблюдал за его успехами с некоторым беспокойством.

Пленник закончил упражнение и, дребезжа цепью, подошел к столу. Цепь была как раз такой длины, чтобы он мог сесть. Козьма сидел на другом конце. Стол, должно быть, когда-то принадлежал более богатому дому, чем крестьянская хижина в лесу, в которой жил пленник; он был настолько длинным, что Козьма оставался за пределами досягаемости рук своего визави. Он не сомневался, что мужчина, поймай он его, предложил бы простую сделку: жизнь Козьмы за ключ от цепи. Козьма не сомневался, что тогда он в любом случае был бы обречен, ибо женщина в белом и ее верховный черт покончили бы с ним, не раздумывая ни секунды.