Хранитель планеты
Шрифт:
– Какой гипноз?
Я ей рассказал про гипнотизера. Катя нахмурилась, потом говорит:
– Сиди здесь. Я сейчас приду.
И уползла по трубе.
Через полчаса она вернулась с портфелем. Там был фонарик, книжка о дореволюционных подпольщиках, бутылка пепси-колы, колбаса и хлеб. И еще какой-то рваный свитер.
– Ночью будет холодно, – сказала Катя.
– Катька, да ты прямо боевая подруга! – обрадовался я.
– А то нет! – отвечает.
Вот вам и тихоня! Уселись мы рядышком при свете, стали вместе книжку читать, как революционеры скрывались от преследования жандармов. Такие книжки только в трубе и читать! И колбасу с хлебом жуем. Отлично!
За иллюминатором уже вечер. Холодно стало. Катя ежится.
– Ты иди домой, – говорю. – Тебе-то за что страдать? И дома будут волноваться.
– А у тебя не будут?
– Ничего. Сами виноваты. Нужно доверять детям, – говорю. А у самого кошки на душе скребут. Мама там, наверное, с ума сходит.
– Вот что, Катерина, – говорю подруге. – Иди домой, по дороге позвони из автомата моей маме. Скажи, что я жив-здоров, но эмигрировал по идейным соображениям. Нашел политическое убежище.
– В трубе? – спрашивает.
– А что? Но про трубу – ни слова.
– Хорошо, – кивнула она.
– Ползи. Завтра принеси чего-нибудь поесть. И бумагу с авторучкой.
– Зачем?
– Писать буду. Для планеты.
И Катя уползла. Мне сразу тоскливо стало. Фонарик зажег, направил луч в трубу. Труба длинная-длинная. И тихо, как в могиле. Неприятно.
Вдруг слышу – писк. Смотрю – из дальнего конца трубы на лучик шагает котенок. Храбрый такой. Я ужасно обрадовался. Все же живая душа! Пригрел я его на груди и растянулся на ящиках. Ничего! Революционеры за правду тоже страдали.
И только я улегся, как в темноте заблистали золотые пылинки, вихрем пронеслись по трубе, взметнулись столбом и стали быстро-быстро лепиться друг к другу.
– Марцеллий! – закричал я.
Глава 9. СЛЕД НАЙДЕН!
Точно, это был он – мой рассыльный. В темноте от него исходило сияние. Я обрадовался ему больше даже, чем котенку. А тот, наоборот, испугался – выгнулся подковой и шерсть вздыбил. Шипит от страха.
– Да тихо ты! – котенку говорю. – Это свои.
Марцеллий к нам шагнул, молча руку пожал. Мне показалось, что он чем-то недоволен.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает. – Как сюда попал?
– Нет, это ты как сюда попал?! – кричу я радостно. – Никто же не знает, что я здесь! Кроме Катьки Тимошиной.
– Тимошина? Не слыхал, – покачал головой Марцеллий.
– Да ты садись, садись… – я засуетился, подставил ему ящик. – Колбасы хочешь?
Марцеллий уселся, погладил котенка. Вижу, все еще хмурый. От колбасы отказался.
– Ну рассказывай, – говорю. – Как там на воле?
– Да так себе, – отвечает. – Вчера космические террористы взорвали планету в системе Альфы Центавра. Мы не успели вмешаться.
– Люди погибли? – спрашиваю.
– Там не было людей. Там был общий разум.
– В каком виде?
– В виде запаха, – говорит. – Мылом пахло.
«Ничего себе – разум!» – думаю. Но уточнять не стал. Мне бы с нашим разумом разобраться.
– А как ты меня нашел? – спрашиваю.
– Ну, это просто… – отвечает нехотя. – По твоей волне. От тебя же биологическая волна исходит. Забыл? На нее и лечу. От нас никуда не спрячешься. Пока жив, – добавил Марцеллий.
Последние слова мне не понравились. Что это значит – «пока жив»? Я умирать не собираюсь.
– Ты мне лучше скажи, Бабася, – задушевно так спрашивает Марцеллий, – как поживаешь? Мы в Центре волнуемся.
– А что? – я насторожился. – По-разному поживаю.
Не буду же я ему выкладывать, что меня гипнозом лечат! Стыдно за человечество. Они там небось думают, что все мы на Земле уже подрубились насчет космической цивилизации. А мы – ни бум-бум!.. Не понимаете, что значит «подрубились»? Ну, это значит – имеем понятие.
– Ты что, японский язык изучаешь? – вдруг спрашивает он.
Я глаза выпучил.
– С чего взяли?
– Последняя информация от ПИНГВИНа на японском была, – сказал он. – Реклама какой-то фирмы. «Тошиба», кажется.
– А когда она была? – спрашиваю.
– Сегодня.
– Жив, значит! – я обрадовался. – Слава тебе, господи!
– Кто жив? – не понял Марцеллий.
– Да ПИНГВИН! Его же сперли, – говорю.
– Не понимаю.
– Ну, украли! Пришел какой-то тип, положил в сумку и унес.
– А ты где был?
– А я… был в одном месте. Долго рассказывать.
– Когда это случилось? – спросил Марцеллий.
– Три дня назад.
– Так-так-так… – произнес Марцеллий.
А дальше он рассказал, что в Центре заметили изменение в передаваемой информации. Сначала все было спокойно, читали энциклопедию, дошли до буквы «В», а потом началась неразбериха. Пошли сообщения о женевской встрече, наркомании в капиталистических странах и борьбе сандинистов…
«Дунькина работа! – думаю. – Пока я в больнице был».
А потом ПИНГВИН стал нести и вовсе какую-то околесицу. Передал счет из ресторана, журнал «Плейбой» за позапрошлый год, какие-то объявления о продаже и еще что-то. В Центре за голову схватились. Если у них, конечно, голова есть. Не знаю, чем они там думают.
И вот, наконец, сегодня ПИНГВИН передал русский текст: «Прошу выслать телевизор в наручных часах. Бепс». А еще через некоторое время – рекламу «Тошибы».
– Так, значит, это не ты телевизор просил? – сказал Марцеллий. – Тогда кто?