Храм
Шрифт:
Ничего не изменилось. Опять не знаешь, что будет на следующей странице. И будет ли на ней вообще что-нибудь. Поэтому нужно жить тем, что имеешь сейчас. Наслаждаться этим лугом, запахом земли, свежестью росы. Покоем. Любовью, которую оставили тебе; все-таки оставили... Странный он какой-то, этот Диоген: вроде бы неплохо знает меня, а западню поставил такую примитивную. Разве можно любить себя? Ведь сердце — не коммунальная квартира, в ней не могут одновременно разместиться две или три любви. Себя можно только принимать — терпеливо, как принимают судьбу. Ведь если б можно было любить себя — все стало бы так просто, даже слишком просто. Это был бы мир без любви.
P. S.
Ключ к тексту,
который на стр. ...
начинается после слов: «...образ прикрыл ладонью его рот, взглянул еще раз в глаза — и исчез.»
Все, что произошло после этого, уложилось в несколько мгновений.
После того, как черный ангел прошептал на ухо «пора», душа Н вырвалась из тела. Но покинула Н не сразу. Она задержалась возле его головы, как бы присела на его плечо, и от этой ничтожной тяжести ноги Н подломились. Распластанные по стене руки стали ватными, и тело стало ватным; оно свалилось под стену на грязно-коричневую плитку скомканным кулем. Кровь в его жилах остановилась, но сердце не поняло, что произошло; еще несколько минут оно будет задавать ритм уже иссякнувшей жизни. Оно будет захлебываться без воздуха, оно будет пытаться протолкнуть сгущающуюся, тяжелеющую кровь, пока не поймет, что душа покинула его. Тогда и оно сдастся.
А душа будет уже далеко. На лунной дорожке, на ночной росе, бессмертная от чувства (подаренного ей в последние мгновения земной жизни), которое люди называют любовью.
Теперь черному ангелу предстояла последняя забота. Впрочем, разве это забота? Пустяк. Сейчас он внушит дежурному санитару безотчетную тревогу. Санитар попытается бороться с нею; ничего из этого не выйдет; от задержки тревога будет только нарастать. Санитар спустится в морг и обнаружит кроме накрытых серыми простынями детских тел на жестяных столах еще и труп неизвестного мужчины средних лет. Хотя нет, решит санитар, какие же средние, — ему уже хорошо за пятьдесят, да и те дались ему тяжело: вон — весь седой. Пальто умершего санитару понравится, он снимет пальто с трупа сразу, а костюм и ботинки — тоже отличного качества — пока оставит на нем. Потом, если этого мужика не хватятся, придет их черед. Привычно тяжелое тело санитар уложит на поддон, загонит в морозилку и запрет. Потом закурит, примерит пальто (оно окажется в самый раз), смахнет с полы пальто следы натоптанной грязи (вечером следовало прибраться, протереть пол шваброй с влажной тряпкой, да руки не дошли), аккуратно сложит пальто и пойдет досыпать. Ничего не скажешь — удачная ночь. Он уже знает, кому сплавит труп и сколько за него получит. Завтра не станет звонить — надо выждать, мало ли что, а послезавтра будет в самый раз...