Чтение онлайн

Я дважды перечитал статью. В ней были факты, но информации недостаточно. Мне нужны были донесения полиции, секретные доклады. Нужно прочесть показания свидетелей, пересмотреть каждый кадр записей. Наверняка в море улик отыщется доказательство, что мой сын невиновен.

Вошла Эллен. На ней был свитер с капюшоном, бейсбольная кепка и темные очки. К ней оборачивались, принимая за известную актрису инкогнито. Она проскользнула между столиками, подошла ко мне. Я не виделся с Эллен больше пяти лет. Она отрастила длинные курчавые волосы. И еще что-то с собой сделала – может, убрала морщины, подтянула подбородок.

– Господи боже, – сказала она и заказала двойной эспрессо. – Проклятый мальчишка.

– Он не мог этого сделать, – сказал я.

– Знаю. Просто так сказала. Его еще маленького было невозможно упросить прихлопнуть муху.

– Я его видел, – сказал я.

– Что за черт! Со мной Секретная служба даже не разговаривала.

– Его держат в Седарс. Пуля в бедре. Он в норме. В бинтах, но это неопасно.

Она сняла очки. Глаза были красные. Плакала. Это было на нее непохоже. За время женитьбы я ни разу не видел ее плачущей. Она была настоящим «зеленым беретом».

– Он звонил мне на прошлой неделе, – рассказала она. – Сказал, что собирается в Лос-Анджелес. Я звала его остановиться у меня. Он ответил, что будет жить у друга.

За эти слова я ухватился. Подсказка. Имя.

– У какого друга?

Она пожала плечами.

– Я сказала: «Позвони, когда будешь в городе». Он не звонил. Он в порядке? Меня убивает, что нельзя… я же его мать. Должны… должен быть закон. Каждый имеет право видеться с матерью.

Она потерла глаза. Я уехал из Калифорнии, когда Дэнни было семь лет, перебрался в Нью-Йорк. С тех пор он был сыном Эллен в такой мере, на какую я никогда больше не осмелюсь претендовать. Да, я навещал сына, и он приезжал ко мне. На выходные. На лето. На рождественские каникулы. Мы раз в неделю говорили по телефону. Но заботилась о нем Эллен. Она его одевала, кормила, собирала в школу. Мерила температуру, когда он болел, и целовала ушибленные места. Я был голосом в телефонной трубе. Письмом в почте. Я был «папочкой», образом отца, мифом о божестве или демоне.

Мы с Эллен постарались разойтись мирно. Ни она, ни я не хотели затягивать Дэнни на минное поле своих руин. Но это было непросто. Эллен чувствовала себя преданной и брошенной. В месяцы перед разводом она была требовательной и капризной. Добивалась, чтобы я больше времени проводил дома. Говорила, что чувствует себя матерью-одиночкой. А я обижался, мне казалось, что меня принуждают и лишают свободы. Переезд в Нью-Йорк был столько же ради того, чтобы нас с ней разделить, сколько ради карьеры. Я уговаривал себя, что это временно. Что через год-другой я вернусь в Калифорнию. «Обещаю, – сказал я Дэнни. – Я никуда от тебя не денусь».

Но временное место в Нью-Йорке стало постоянной карьерой. Я все больше погружался в работу больницы, начал читать лекции в Колумбийском. В Нью-Йорке я почувствовал себя цельным, состоявшимся. А потом познакомился с Фрэн, мы полюбили друг друга и поженились. Мысль о возвращении в Калифорнию стала чужой и устаревшей. Она принадлежала другому человеку в другой жизни.

И все же я, как религиозный обряд, соблюдал разговоры с Дэнни раз в неделю. Брал его на выходные и каникулы. Фрэн обращалась с ним как с любимым племянником, старалась, чтобы он чувствовал себя как дома, даже когда в нашей семье появились еще двое мальчиков. Когда Дэнни бывал у нас, я освобождал время от работы. Водил его в парк, в цирк. Я стремился сделать так, чтобы ему хотелось приехать еще, чтобы он получал справедливую долю отцовской заботы.

Оставшаяся в Лос-Анджелесе Эллен пережила несколько неудачных связей. Похоже, она без конца перебирала диеты и методики самосовершенствования. От работы дизайнера одежды перешла к работе на адвоката по развлекательным мероприятиям, потом прошла курс ландшафтного дизайна.

«Если бы мне как-то организовать свое время, – повторяла она. – Хотя бы перевести дыхание. Сбросить десять фунтов, не встречаться больше с неподходящими мужчинами. Но мать-одиночка никому не нужна. Мужчинам легче. Одинокие отцы сексапильны. Одинокие матери – горгоны. Один неосторожный взгляд – и ты навеки застрял».

Я оплатил для Дэнни частную школу, оплачивал уроки гитары и новую цифровую камеру, когда он (на десять минут) решил, что хочет стать фотографом. Чувствуя вину перед ним, я всегда принимал его сторону в любых спорах с матерью. К ней у меня осталось не много любви, так что я без труда убеждал себя, что она неправа, а сын прав.

Теперь я задумался. Может, поддерживай я ее, ничего этого не случилось бы? Может, если бы я не осуждал ее, не подрывал ее авторитет, не делал тысячи вещей, которые делал в роли отца, Дэнни был бы сейчас нормальным двадцатилетним пареньком, заканчивал бы второй курс в Вассар-колледже, а не бродяжничал год, закончив его за решеткой, под обвинением?

Так много «может». Не из них ли будет состоять отныне моя жизнь? Бесконечные ночи за сочинением альтернативных историй и повторов игры, за поиском выхода из лабиринта?

В тот год, когда Дэнни жил у нас, мы с Фрэн из сил выбивались, чтобы он чувствовал себя своим, членом семьи. Но Дэнни не привык к правилам семейной жизни, общим обедам и совместному отдыху. С Эллен они жили так же, как она раньше – со своей матерью: как заключенные в общей камере. Такие отношения основаны на неформальности, на «дружбе». Эллен больше всего хотелось сделать Дэнни своим наперсником, соучастником преступления. В его детстве это получалось, но подростком Дэнни взбунтовался. Причуды матери стали выглядеть для него сумасшествием, и он сбежал в Нью-Йорк, чтобы прочувствовать, что такое настоящая семья.

Сидя в столовой, я вдруг ощутил, как меня захлестывает изнеможение. У него был вкус океана горя, ожидавшего впереди; цунами эмоций, поднимавшихся над темным горизонтом, загибающихся гребнем, вздыбливающихся, чтобы опрокинуться на берег и снести все на своем пути. Я помешивал кофе, стараясь не замечать этого чувства. Я должен был оставаться собранным, не терять остроту мысли.

– Надо узнать, у кого он останавливался.

– ФБР наверняка уже знает, – отмахнулась она. – Это ведь их работа.

Я отпил кофе. Не спал больше суток. Когда час назад позвонил домой, Фрэн сказала, что Мюррей спит на диване, а Кен Саншайн сидит на кухне, вырабатывает стратегию общения со СМИ. Я сказал, чтобы не пускала детей в школу. Пусть сколько хотят играют на компьютере.

Эллен принесли эспрессо. Она стала пить.

– Он в порядке? – жалким голосом повторила она.

Я кивнул. Она опять плакала. Я подумал, не коснуться ли ее руки, утешая, но не стал. Эта жена спала с официантом и двумя любителями серфинга, пока я был на выездной работе.