Холодные сердца
Шрифт:
– Сердечно признателен, – ответил Ванзаров. – Тогда, как на духу, поясните мне: что за скандал был, когда ваша дочь кричала на всю улицу «убийцы»?
– Уже знаете… Ох, сыщик!
– Сами сказали: город маленький. Я не сыщик, а чиновник сыскной полиции.
– Не обижайтесь! – Порхов примирительно замахал. – Я ведь в чинах этих и званиях не силен. В лесу почти живем. Дикари мы…
– Вернемся к обвинениям вашей дочери.
– Пустое это. Настенька у меня единственная, любимица, избаловал, ни в чем отказу не было. Вот и доигрались мы с матерью. Выросла такая, что и слова сказать нельзя.
– У нее был роман с Жарковым?
– Да какой еще роман! – Игнатий Парамонович смахнул со стола чугунное пресс-папье, как пушинку. – Не дорос еще с моей дочкой романы крутить. Шею бы свернул…
– Что же было?
– Да глупость одна… Гуляет у меня свободно, вот где-то и повстречалась с этим… А много ли барышне надо? Личико смазливое с усиками, манеры обходительные, словечки разные, она и готова. Вся на нервах. Только это пустое. Девичьи слезы – не дороже водицы. Все образуется…
– Значит, не убивали?
– Да побойтесь бога, Родион Георгиевич! Посмотрите, ну какой же из меня убийца… Да если бы захотел, от него мокрого места бы не осталось. Вылетел бы из города пробкой…
– Почему же не захотели?
– Да ведь я на это дело как на придурь Настину глядел! – Порхов даже руку на сердце положил. – Думаю, поблажит и забудет. Не замуж же за него идти! Голодранец и развратник. Хорош зять, нечего сказать…
– И все-таки Анастасия Игнатьевна была уверена, что вы к этому руку приложили, – сказал Ванзаров. – Почему?
– Блажь одна, ничего более. Запретил с ним встречаться, вот и показала характер.
– Если не вы убили, тогда кто?
– Вот уж тут и думать не хочу! – Порхов объятия раскрыл, так обрадовался. – Нашлись добрые люди.
– У вас тут прошлой осенью тоже убийство произошло, некой барышни… Не помню, как зовут… Может, как-то связано?
– Не знаю… Не помню… Своих дел столько, что не разгрести…
– Вот как? Интересно. Мне необходимо поговорить с вашей дочерью.
Игнатий Парамонович заметно помрачнел. Но все же остался радушным хозяином.
– Пожалейте дитя. Весь день успокоительным отпаивали. Не бередите рану.
– Какие сильные переживания. Может быть, это любовь?
– Да какая любовь! – взорвался Порхов. – Я ей покажу любовь… Ох, простите. Вы еще молодой человек, у вас и семьи нет. Трудно вам понять переживания отца, у которого единственное сокровище…
– Можем отложить. Скажем, до завтра. Допрос, простите – беседа необходима. В участок вызывать не буду, загляну, когда разрешите. Но вот одно могу сказать наверняка: убийцу я обязательно найду. Обещаю вам.
Порхов вскочил, будто ему вставили шпильку.
– Родион Георгиевич, умоляю! Найдите злодея! Поймайте его! Очистите мое имя. А в благодарность премия в тысячу… нет, в три тысячи рублей!
– Вот как?
– Несомненно! Как сыщете – сразу же и награда вас ждет. Вот как у нас принято! Мы за ценой не постоим ради правды святой!
– Чувствую, на этом деле мне предстоит серьезно разбогатеть, – сказал Ванзаров. – Приз становится все желанней. Интересно. Кстати, а как вы узнали о смерти Жаркова?
– Секретарь доложил.
– Какой осведомленный, однако. С ним можно побеседовать?
– Сколько пожелаете! – Порхов схватил колокольчик и затряс так, что на улице, должно быть, всполошились голуби.
Недавнее убийство будоражило умы и возбуждало фантазии жителей Сестрорецка. Рождались самые невероятные теории. Утверждали, что в городе видели какого-то таинственного незнакомца с записной книжкой. Якобы не входит ни в какое общение, следит за чем-то и все берет на карандаш. Попытки разговорить его или просто познакомиться заканчивались тем, что он исчезал, буквально растворялся в воздухе. Кто такой, чем занят в нашем городе, было решительно неизвестно.
Откуда ни возьмись зародился слушок, что с убийством дело-то нечистое. В том смысле, что имеются доказательства вторжения потусторонней силы. Говорили об этом не только бабы на базаре, но повторяли и просвещенные люди, например, почтмейстер. Вскоре слух оброс такими подробностями, что в них не верили уже те, кто их передавал. Однако болтовня не умолкала.
Горсть уголька в топку общественного любопытства подбросил совсем уж неприличный случай. Все произошло в Нижнем парке и было подтверждено несколькими свидетелями происшествия, то есть дамами. А когда дама в чем-то клянется, можно не сомневаться: так оно и было. Или примерно так.
Около полудня госпожу Порхову толкнула случайно или нарочно дама. Вера Андреевна не стерпела и заметила, что в парке надо соблюдать приличия, иначе соваться сюда не следует. Впрочем, некоторые персоны и приличия – несовместимые понятия. Виноватой оказалась Катерина Ивановна. За словом в карман она не полезла и наградила супругу почтенного лесоторговца эпитетами «старая карга» и «дохлая кляча». Причем сказано это было с отменным спокойствием, что в таких обстоятельствах особо обидно. Тут уж Вера Андреевна не осталась в долгу. Плюнула в лицо, сообщив, что «мерзкую гадину», «скользкую змею» и «бешеную суку» не то что в парк пускать нельзя, где гуляют дети, а следует публично высечь и сослать в Финляндию, где таким «проституткам», «потаскухам» и «тварям» самое место. Госпожа Порхова добавила еще эпитетов, но повторять их дамы не решались.
Получив такой отпор, Катерина Ивановна сложила зонтик и ткнула им в бюст почтенной матроны, сообщив, чтобы та не попадалась ей на пути, иначе хуже будет. Чего делать не следовало. Веру Андреевну понесло. Схватив обидчицу за волосы, она принялась мотать ее голову, с которой слетела шляпка, приговаривая: «Кланяйся, паскуда, проси прощения, иначе глаза вырву!» Еще почтенная супруга требовала не приближаться к ее семье, если жизнь дорога. А если она заподозрит нечто подобное, своими руками придушит и растерзает.