Чтение онлайн

– Подожди пять минут! – обратился он к летчику. – Тут еще один должен лететь с нами.

Аптекарь выпрыгнул из вертолета и огляделся. Неподалеку от зимовья он заметил человека.

– Стой! – закричал Аптекарь и побежал к Донскому, вытаскивая из-за пояса пистолет. Злость снова проснулась в нем и теперь искала приложения. Дурачок был для этого идеальной фигурой. – Стоять!

Аптекарь схватил Донского за плечо и развернул к себе. Отсюда вертолет был не виден, лишь доносился рокот пропеллера. Донской улыбнулся.

– Беги туда! – Аптекарь махнул рукой с пистолетом в сторону распадка и подтолкнул дурачка. Донской не сдвинулся с места. – Это что-то новенькое! А ну! – Аптекарь замахнулся на Донского, но тот вдруг сунул ему кулаком в челюсть.

Аптекарь откачнулся, но не упал. А Донской тут же вцепился в пистолет. Они повалились на землю.

– Ты что, придурок?! – зашипел Аптекарь. Глаза дурачка холодно смотрели на него.

Не может быть! Донской еще вчера был законченным идиотом! Он сам пичкал его химией, после которой невозможно оставаться человеком; животным можно, а человеком уже нельзя, никогда! И тот последний укол, который он… Стоп! Эта баба держала в руках тогда оба шприца: один со снадобьем и второй с дозой. Один отдала ему, а второй тут же вогнала себе в вену…

«Так вот почему ее не найти! – пронеслось в голове Аптекаря. – Баба спятила! Вместо кайфа она вколола себе муть! Случайно? А если нет? Если ради этого Донского?! Выходит, она знала об этом уколе – слышала наш разговор с Блюмом!»

Сцепившись в клубок, они катались по снегу. Аптекарь бил, бил, бил Донского кулаком свободной руки в лицо, а тот из последних сил пытался вырвать у взбешенного химика пистолет.

Почувствовав, что соперник слабеет, Аптекарь изловчился и ткнул его головой в лицо. Удар пришелся в переносицу: охнув, Донской разжал руки, Аптекарь вскочил, хватаясь за рукоятку пистолета обеими ладонями и направляя прыгающее дуло в голову жертвы… Неожиданно он почувствовал, что кто-то дышит ему в спину. Прежде чем выстрелить, он повернул голову и увидел глаза зверя…

Пожар на Объекте вошел в силу. Он поглощал целые кварталы, гоня полураздетых, мечущихся в панике людей на окраины Промзоны. Падали перекрытия зданий. Поднимая снопы искр, обваливались крыши. Пылающие стены деревянных бараков в каком-нибудь узком переулке неожиданно валились на бегущих людей, погребая их под горящими бревнами. Кому удавалось вырваться из огня, с воем бросался в жидкую грязь и катался по земле, гася горящую одежду.

Мало кто осознал, что с ними произошло. Все были в шоке, не веря своим глазам и не понимая, что это не пожар, а катастрофа.

Пробиться на окраину теперь было совсем не просто. Огненная река, берущая начало у цистерн нефтехранилища, перекрывала путь к спасению. Обогнув металлический ангар, бегущий по земле язык пламени появлялся на пути у людей, вызывая крики ужаса и заставляя их в панике возвращаться назад – в самое пекло. Проникая в щели и проломы, огненный поток ручейками просачивался под землю. Огонь свирепствовал в каналах Объекта: искрили электрокабели, горели бревна крепи…

Вероника Николаевна брела по берегу огненной реки. Заслоняя лицо от нестерпимого жара, она шла там, где не отважился бы пройти ни один разумный человек. Черно-красные взрывы взметали в небо дома и как скорлупу раскалывали железобетонные корпуса комбината. На головой у нее свистели какие-то обломки, а она, не пригибаясь и не ища брода, шла к заброшенной шахте.

Наконец огонь остался позади. Стало зябко, но она не чувствовала холода. Дверь со сбитым замком болталась на ветру. Вероника Николаевна на ощупь добралась до лестницы. Держась обеими руками за перила, она начала спускаться. Сначала считала ступени. Потом сбилась со счета и стала что-то тихонько напевать.

В сплошной темноте она крикнула. Гулко отозвалось эхо. Ей никто не ответил, и она, довольная, засмеялась. Спрятав руки в рукава куртки, Вероника пошла вдоль стены, касаясь холодного камня рукавом. Ей нравилось, что здесь так тихо и совсем нет света. Ей нравилось, что она теперь совсем одна. Зачем она пришла сюда? Как зачем?! Надо было поглубже спрятать свою память – самое дорогое, что у нее осталось.

Именно память хотели у нее отнять. Блюм и Аптекарь уже подбирались к ней… но тут город вспыхнул. Теперь она знала, как сохранить память, как спасти ее. Нужно было спуститься сюда, потом идти, пока не уткнешься в стену, а потом лечь и свернуться в клубок, как раковина, чтобы никто уже не мог разглядеть тебя. Свернуться и заснуть. Ведь раковины спят тысячи лет, а потом, когда их подносишь к уху, они помнят море. Нужно заснуть! Когда спишь, холод не чувствуется. Да-да, нужно поскорей дойти до конца и уснуть.

Вероника Николаевна очень замерзла и обессиленно припала к стене. Зябко скрестив руки, села на камни и, подтянув к груди колени, уткнулась в них лицом.

Холод обступил ее, взял в морозный кокон. Коченея, она повалилась набок. При этом она радостно думала о том, что здесь ее теперь вряд ли обнаружат Аптекарь и Блюм. Можно было засыпать.

Чувствуя, как холод стремительно овладевает ее телом, Вероника Николаевна подумала, что сейчас станет морской раковиной. Подумала и блаженно улыбнулась…

Как только она затихла у стены, к ней подошел… Немой.

Он шел позади и угадал в ней женщину Блюма. Ему вдруг подумалось, что хозяин специально прислал ее своему верному слуге, запустил ее сюда, как щенка в клетку голодному льву.

Сначала циклоп шел позади всего в трех шагах, и она не могла не чувствовать его дыхания. Прежде сладости теплой крови он хотел насладиться трепетом испуганной насмерть души. Но женщина ничего не замечала. Или только делала вид?

Ее поведение озадачило циклопа. Игры в предсмертный ужас не получалось, и он все никак не решался схватить ее. Кураж пропал. А тут вдруг она остановилась и легла на щебенку, свернувшись клубком.

Циклоп стоял над женщиной, решая, что ему теперь с ней делать; наконец осторожно тронул ее плечо. Женщина не шевелилась. Тогда он поднял ее на руки и, стараясь дышать в сторону, понес к домику проходчиков.

Доселе неведомые чувства зашевелились в циклопе: что-то вроде смятения. Нет, не то… Ему вдруг стало немного стыдно. Стыдно, что он так крепко прижимает к себе эту женщину.

Немой заволновался: кто-то другой – непохожий на него, непонятный ему! – пробуждался в нем, вытесняя его прежнего… И он не знал, что с этим другим делать.