Чтение онлайн

– Ты встречаешься с ними в понедельник. – Он сказал это таким тоном, словно ему было неловко за то, что он подвел Тома. – Слушай, Том, мне нужно кое о чем с тобой переговорить.

– Давай.

– Глава станции ЦРУ здесь. Тебе, видимо, сообщили?

– Сообщили что?

Тремэйн потер затекшую шею, и по машине распространилась новая волна удушливого аромата одеколона.

– Том, я в курсе твоей ситуации. Уже некоторое время. – Тремэйн, разумеется, говорил о «свидетеле Х» – с такой интонацией, словно ожидал от Тома благодарности за тактичность. – Что бы там ни было, я считаю, тебя вздернули ни за что.

– Что бы там ни было, я тоже так считаю.

– Выставили тебя живым щитом, чтобы защитить правительство ее величества. Сделали мальчиком для битья за бесконечные ошибки и просчеты наших «высших».

– И низших тоже, – добавил Том и с трудом выпихнул окурок в узкую щель приоткрытого окна. В этот самый момент, когда они проезжали мимо группы мужчин, без всякой видимой цели толпившихся у обочины шоссе, Том с точностью до ста процентов знал, что будет говорить Тремэйн. Мысленно он снова оказался в Кабуле 2004 года, в комнате рядом с Яссином Гарани и взбешенным офицером ЦРУ, который наносил ему удар за ударом. Хотел выбить дурь из воина джихада, которому основательно промыли мозги.

– Джим Чейтер в городе.

Чейтер и был тем самым человеком, ради репутации и честного имени которого Том пожертвовал своей карьерой. Все эти годы его больше всего бесила как раз собственная наивность – и не в последнюю очередь потому, что Чейтер так и не поблагодарил его по-настоящему за то, что Том скрыл от всех самое неприятное. Гарани был избит до потери сознания. Его лицо закрыли тряпкой и непрерывно лили на нее воду. За несовершенные грехи его перевели в секретную тюрьму в Каире, а потом – когда египтяне с ним закончили – на Кубу, где его ожидали бесконечные унижения Гуантанамо. И – как оказалось – именно с Чейтером Тому предстояло обсуждать гибель Пола Уоллингера.

Он повернулся к Тремэйну и в который раз задал себе вопрос, почему «шеф» его ни о чем не предупредила. По всей видимости, свои собственные интересы – а именно желание сохранить связь с Полом в тайне – были для нее гораздо важнее, чем продиктованная здравым смыслом необходимость ознакомить Тома с ситуацией и не дать ему столкнуться с тем, кого он считал виноватым в провале своей карьеры. Но возможно, она видела в этом и какие-то преимущества.

Тремэйн, разыскивая гостиницу Тома, пытался справиться с турецким навигатором, а сам Том в это время напряженно размышлял. Чейтер был словно больной зуб, постоянный элемент напряжения в дружеских, в общем, отношениях между двумя разведками. Амелия дала ему шанс все разъяснить и «закрыть», наконец, дискуссию. Что-то дикое и животное шевельнулось вдруг в душе Тома, некая дремлющая до поры до времени жестокость. Возможность общаться и вести дела с Джимом Чейтером в Турции предоставляла ему также прекрасный шанс отомстить.

Массуд Могадам, лектор, читающий курс химии в Техническом университете Шарифа, коммерческий директор, отвечающий за закупки на заводе по обогащению урана в Нетензе, неподалеку от Исфахана, а также агент ЦРУ, завербованный Джимом Чейтером в 2009 году и известный в Лэнгли под кодовым именем Эйнштейн, проснулся, как обычно, перед рассветом.

Все его утра были похожи одно на другое. Он вылезал из постели, не тревожа спящую жену, принимал душ, чистил зубы и читал молитвы в гостиной – в квартире на севере Тегерана, где жила его семья, было две спальни и гостиная. К семи просыпались дети, шестилетний Хуман и восьмилетняя Ширин. К этому времени его жена Наргиз тоже была на ногах: умывшись, она готовила завтрак на кухне. Дети уже достаточно подросли, чтобы самостоятельно одеться, но все еще были недостаточно взрослыми, чтобы есть аккуратно, поэтому, когда вся семья собиралась вместе за завтраком, обедом или ужином, это, как правило, напоминало картину апокалипсиса. На завтрак Массуд и Наргиз обычно ели лаваш с фетой и медом; дети предпочитали намазывать свой лаваш шоколадной пастой или инжирным джемом; и пол, и стол были усыпаны крошками и заляпаны шоколадом и джемом. Пока родители наслаждались чаем, Хуман и Ширин пили апельсиновый сок, болта ли о своих друзьях и хохотали. В восемь дети отправлялись в школу. Мать провожала их до ворот, Массуд оставался в квартире.

На работу доктор Могадам надевал один и тот же костюм. Черные кожаные туфли, черные брюки из шерстяной фланели, простая белая рубашка и темно-серый пиджак. Под рубашку он поддевал белую майку и практически никогда не снимал с шеи серебряную цепочку, которую подарила ему сестра перед переездом во Франкфурт, где жил ее муж-немец; это было в 1998 году. Чаще всего, чтобы избежать утренних пробок, от которых Тегеран вставал намертво, Массуд ехал на метро. Однако в конце этого дня у него была назначена встреча в Пардисе, и ему нужна была машина, чтобы вернуться домой после ужина.

Ездил Массуд на белом «Пежо-205» – машину они держали на стоянке за домом. Он не раз со смехом говорил Наргиз, что всего лишь несколько раз ему удавалось разогнаться в Тегеране до скорости больше чем двадцать миль в час – и каждый раз это было на спуске со стоянки. Поэтому сегодня, как любой автовладелец, которому нужно было ехать в южном направлении по шоссе Чамран или шоссе Шейх Нури, он застрял в безнадежной, не меньше чем на час, пробке. Кондиционера в «пежо» не было, поэтому Массуд был вынужден опустить все стекла, не имея возможности хоть как-то отгородиться от загрязненного выхлопами воздуха и адского шума.

Массуд пытался слушать по радио новости и сводки и пробках на дорогах, но очень скоро сдался. Эти отчеты были абсолютно бессмысленны. Теперь в Тегеране строили так много станций метро – стройки, разумеется, блокировали движение – и было такое немыслимое количество машин, что единственным решением в данной ситуации было просто упорно ехать в нужном направлении согласно самому короткому маршруту от точки А до точки Б. Свернув с главной магистрали, ты рисковал нарваться на дорожную полицию, которая вернет тебя обратно, или на целую вечность застрять за каким-нибудь сломанным грузовиком. Сегодня смог окутывал Эльбрус, словно саван, и, стараясь унять раздражение, Массуд подключил свой MP3-плеер к стереосистеме и выбрал «Хорошо темперированный клавир». Хотя отдельные ноты и музыкальные фразы иногда заглушали гудки автомобилей и рев моторов, он знал эту вещь наизусть. Бах всегда помогал Массуду снять стресс раскаленного летнего утра, проведенного в пробке, которая сковывала все четыре полосы.

Спустя практически час он наконец-то сумел свернуть с Шейх Нури на шоссе Ядегар-е Имам. До университетской стоянки оставалось всего несколько сотен метров, хотя Массуду еще предстояло преодолеть два светофора. Солнце пекло невыносимо, и его рубашка намокла от пота. Он снова притормозил. Мимо водительского окна прошел пешеход, и запах его ментоловой сигареты вдруг напомнил Массуду отца. Впереди он видел еще одного полицейского, который пытался разрулить очередное скопление машин. Его окружала невообразимая какофония самых разных шумов, поверх которой победоносно звучал Бах.

Массуд взглянул в правое боковое зеркало, готовясь прорваться в правый ряд, чтобы позже свернуть в сторону Хомейнишехра. В потоке машин лавировал мотоциклист; он находился метрах в двух от «пежо», и если бы Массуд продвинулся хоть немного вперед, то непременно задел бы парня. Он еще раз посмотрел в зеркало и заметил, что за водителем сидит еще и пассажир в шлеме. Лучше пусть быстрее проедут, от беды подальше.

Мотоцикл действительно поехал вперед, но рядом с «пежо» неожиданно притормозил. К изумлению Массуда, водитель нажал на тормоз и остановился. Впереди было довольно свободно, он мог спокойно продолжать движение, но тем не менее стоял. Мотоциклист наклонился вперед и – кажется – посмотрел на Массуда сквозь черное стекло шлема, разбрасывавшего вокруг солнечные зайчики. Потом он вроде бы что-то сказал – не на персидском, – но светофор переключился на зеленый, и он вынужден был все-таки включить первую передачу и устремиться к повороту.