Чтение онлайн

– Боюсь, любезный Дрейтон, ты не создан для ученых занятий.

Плотнее закутавшись в черную, подбитую мехом мантию, маленький голландец протянул руки к пылающему камину. Как и подобало ученому мужу, он говорил по-латыни, и Алан обиженно ответил на том же языке:

– Но разве не следует защищать истину, высокочтимый Эразм?

– Конечно, следует, юноша, но не мечом, а пером. И не хмуря гневно брови, а с улыбкой. Рази их глупость смехом! Ты читал мою последнюю книгу?

– «Похвалу глупости»? Кто же в Европе не читал ее, учитель?

– Мне надо было показать, как церковь под видом истины часто насаждает ложь и суеверия. Как она внушает, будто изображения святых способны творить чудеса, будто человек может обрести рай, каждый день усердно бормоча молитвы, будто грязное тело свидетельствует о святости духа… Но осмелился ли я прямо изобличить эти нелепости? Если бы я выступил против них открыто, меня, как сегодня тебя, сочли бы язычником и еретиком. Нет, мне пришлось искать обходный путь. Жгучая сатира, легкая насмешка, ирония. Я шутил, и люди смеялись со мной, тем самым уже наполовину соглашаясь, что я прав.

– Да, конечно. Но ведь ты – прославленный Эразм Роттердамский, и тебе дано совершать подобное. Любую написанную тобой книгу прочтут во всех уголках Европы. – Алан замялся и, крутя в руках шапку, уставился на свои башмаки: налипший на них снег, растопленный жаром камина, растекался темными лужицами. Как объяснить этому знаменитому ученому, что простому смертному не так-то просто следовать его совету и что спор в кембриджской харчевне, где лучшим доводом служит удачный удар шпаги, совсем не похож на споры, которые ведутся в тихих стенах университета с помощью писем и памфлетов?

– Насилием ничего решить нельзя, – продолжал голландец. – Одна война порождает другую. Я могу понять и извинить диких зверей, которые набрасываются друг на друга, ибо они поступают так по неведению. Но неужели надо убеждать людей, что…

– Прости, учитель, что я перебиваю тебя, но сделанного не вернешь. Я ранил его, защищаясь, – это правда, но его друзья поклянутся, что ссору затеял я. Мне надо покинуть Кембридж, и благоразумнее всего было бы на некоторое время уехать из Англии.

– Мне будет жаль расстаться с тобой, – улыбнулся Эразм. – Слишком мало тут истинных ценителей греческого языка. На нас даже косятся, считая наши занятия глупой, а то в вредной затеей. Но я уже сказал, что, по-моему, ты не создан для мирных занятий наукой. В тебе таится неразумное влечение испытывать силу силой – ты, вероятно, предпочтешь назвать это любовью к приключениям.

– Каюсь, ты прав, – в свою очередь, улыбнулся Алан. – Я происхожу из воинственного рода. Мои родители умерли, когда я был еще мал, и я рос без всякого присмотра, а север – суровый край. Нет, я люблю греческий язык, и меня влечет мудрость, ключом к которой он служит, но я не могу посвятить книгам всю мою жизнь. Мне нужно и что-то другое.

– Быть может, тебе следовало бы отправиться с испанцами или португальцами завоевывать Новый Свет.

Алан расхохотался:

– Нет, учитель. Мне только один раз довелось плыть на корабле, и всего только из Гулля в Лондон, но у меня начинается приступ морской болезни при одном лишь воспоминании об этом путешествии. Моряком мне не быть.

– Гм… – Эразм задумался и, нагнувшись к камину, принялся растирать посиневшие пальцы; он даже распахнул мантию и подставил животворному теплу свои тощие ноги. – Итак, у тебя нет ни денег, ни друзей. Тебе приходится самому заботиться о себе. И тебе надо уехать из Англии.

– Да, учитель.

– Я могу, конечно, снабдить тебя письмами, которые откроют тебе двери других университетов. Парижского, например, или Падуанского. Но ведь, чтобы не умереть с голоду, тебе придется просить милостыню или работать. К тому же я остаюсь при прежнем мнении: несмотря на весь твой острый ум, господь не предназначил тебе быть ученым.

– Так что же ты мне посоветуешь?

Голландец долго молчал. Алан ждал, с трудом сдерживая нетерпение. Ночь была на исходе. Пока он беседовал с Эразмом, незаметно приблизился рассвет, неся с собой опасность. Он уже видел, как его ведут к декану колледжа, как передают в руки университетских властей…

– Пожалуй, – негромко сказал Эразм, – я могу тебе кое-что предложить. Но если ты согласишься, я не знаю, куда это тебя приведет. Несомненно, в дальние страны. Вероятно, на край гибели. И возможно – в могилу.

– Но что же ты предлагаешь, учитель?

Эразм выпрямился и нащупал на поясе связку ключей.

– Если ты не согласишься, ты обещаешь хранить тайну?

– Конечно!

Эразм подошел к дубовому сундуку, в котором держал свои бумаги и наиболее ценные книги.

– Разумеется, ты знаешь, что нам известна лишь малая часть того, что написали греки и римляне. Если бы древние владели нашим недавним изобретением – книгопечатанием, светильники их знания горели бы повсюду! Но, увы, до нас дошли лишь отдельные списки, которые ценятся на вес золота.

– Я знаю, учитель. Я хорошо помню, какое было волнение в прошлом году, когда в монастыре Корвио нашли первые шесть глав «Анналов» Тацита. [3] Их потом послали в Рим Джованни Медичи.

Голландец кивнул.

– Такие случаи утешают нас и подают надежду, что не все великие книги безвозвратно погибли для мира. Быть может, некоторые из них уцелели и где-то пылятся сейчас в безвестности и небрежении. Как знать, не удастся ли нам отыскать еще, например, какие-нибудь творения Софокла – ведь до нас дошло только семь его трагедий, а он написал их больше ста.

– Какая это, наверное, высокая радость, – задумчиво произнес Алан, – найти бессмертное произведение и вернуть его миру!

Эразм испытующе посмотрел на него, вертя в руке ключ.

– Хотелось бы тебе испытать ее?

– Больше всего на свете!

– В таком случае, ты можешь попробовать.

Он отпер сундук и, порывшись в бумагах, достал письмо.

– Слушай внимательно, – сказал он, подходя к свече. – Это пишет мне из Антверпена мой близкий друг. «Тебя может заинтересовать рассказ, который я услышал от одного старика паломника, недавно вернувшегося из Иерусалима. По его словам, года два назад по пути туда он провел несколько дней в уединенном монастыре. Где именно находится этот монастырь, он толком объяснить не мог, но перед тем он переплыл Адриатическое море, и отсюда я заключаю, что это где-то в Далмации или за ней. Однажды он забрел в монастырскую библиотеку, которая, по его словам, больше походит на захламленный чулан, что, впрочем, не редкость для восточных монастырей, где монахи особенно ленивы и невежественны. Но там он увидел несколько греческих книг и запомнил название одной – „Овод“, комедия Алексида…»