Хмель
Шрифт:
– Спаси Христос! – поддакнули двое.
– Аз же хвалу богу воздав, воспрошаю нечистого: хто такой будешь? – уставился Елисей. – Сказывай! Крест наложи на чело свое. Ну-ка же?
Лопарев перекрестился тремя перстами.
– Сатанинским кукишем осенил себя!
– Нечистый дух!
– Святейшего батюшку позвать надо…
– Да, чтоб нихто из правоверцев не зрил нечистого, – напомнил Елисей. – Грех будет.
– Грех! Грех!
– Осподи помилуй!
– Пить… ради бога! – Лопарев уперся локтями в землю.
– Изыди вон! Изыди, изыди!
– Нету для тя воды, нечистый дух! – затрясся Елисей. – Смолу кипучу хлебай, хоть от пуза, и сам варись в той смоле. Правоверцев не совратить тебе, нечистый! Изыди! В геенну кипучу! Вон, вон!
– Батогами гнать надо, праведник Елисей! – подсказал кто-то.
– Пусть благостный батюшка Филарет глянет – тогда погоним, ужо. Топтать будем, ужо. Пинать будем, ужо. Также славно будет Исусе многомилостивому, Исусе пресладкому, Исусе многострадному! Аллилуйю воспоем на всенощном моленье.
– Воспоем, воспоем!..
Кандальник решительно ничего не разумел из всего этого.
– Благостный батюшка Филарет идет со старцами, – сообщил Елисей и опустился на колени; двое других сделали то же.
– Люди! Или вы глухи? Помогите же! – тщетно молил Лопарев, пытаясь встать на ноги.
Сутулый, тщедушный Елисей торжественно затянул:
– Батюшка Филарет наш многомилостивый, многоправедный, яко сам Спаситель, благостный и пресладкий, спаси нас от погибели!
Двое, бородами касаясь земли, разом подхватили:
– Спаси нас! Спаси нас! Елисей воздел руки к небу:
– Духовник наш многомилостивый, отец родной наш, покровитель наш и яко Спаситель, оборони от нечистого! Сатано приполз к становищу! Рога зрил; хвост зрил; огнь из горла исторгался и смрадный дым шел. Аминь!..
Лопарев окончательно сбился с толку. О каком сатане плел старикашка? И что они за люди? Будто мужики, и на мужиков не похожи. И кто этот их многомилостивый покровитель? Собрав все силы, он стал подыматься с земли и тут увидел, как двигался к нему некий старец, вид которого поверг Лопарева в трепет.
Старец был необыкновенно высок, с царя Петра, костлявый, прямой; на белой рубахе до колен искрилась такая же белая аршинная борода: поверх нее лежала толстая золотая цепь – увесистый осьмиконечный золотой крест. Холщовая рубаха была перетянута широким ремнем по чреслам; длинные белые космы, ни разу, видать не стриженные, спускались ниже плеч. Старец был бос и шел величаво, опираясь на толстый посох с золотым набалдашником и железным наконечником, – точь-в-точь Иван Грозный со старинной иконы. И такой же горбоносый.
– Кого бог послал? – подойдя, спросил он. – Подымитесь, праведники. Спаси вас Христос.
– Спаси Христос, батюшка Филарет! – поднялись праведники, крестясь.
Старец грозно огляделся:
– Где зрите Филарета! Али у алтаря, на моленье? Из памяти вышибло, должно? Не вижу Филарета, старца. И где он?
Старики испуганно переглянулись.
– Нету, нету! – подтвердил догадливый Елисей. – Бог даст, увидим. На моленье увидим, яко Спасителя. Воспоем аллилуйю, праведники, батюшке Филарету.
– Аллилуйя, аллилуйя! – воспели бородачи. Старец стукнул посохом, сердито напомнил:
– Когда явится к нам батюшка Филарет, тогда и аллилуйю петь будем. Кого бог послал – сказывайте! – кивнул на Лопарева.
Подобострастный Елисей сообщил, что вот, мол, явился нечистый дух в облике кандальника, чтобы порчу навести на древних христиан, и что он, Елисей, на какой-то миг собственными глазами увидел на сатанинском лбу рога, и огонь с дымом из пасти шел.
– Такоже. Такоже, – поддакнули старики.
– Православный я! Православный! – не выдержал Лопарев и перекрестился щепотью. – Я православный, русский…
Старец с посохом ворчливо ответил:
– А мы – люди божьи. Не русские и не православные, а праведные христиане.
– Куда ж я, люди? Шестые сутки без крошки хлеба. Люди!.. – путаясь в словах от слабости, бормотал Лопарев.
– Никоновой щепотью молишься? – уставился на него старец. – Стал-быть анчихристу молишься. Иуда брал соль щепотью, а никониане, собакины дети, купель божию щепотью осеняют. Спасителя Исуса Иисусом зовут, как нечестивцы. За семнадцать праведных поклонов – четыре бьют; усердие богу во мзду обратили. Аллилуйю во храме божьем поют три раза, а не два, как но старой вере. Оттого и погибель будет.
Он тронул посохом кандалы:
– За какой грех закован? Правду глаголь. Срамные уста лживостью сами себя губят. А бог, он все видит и слышит.
– Воды! Хоть глоток воды!.. Подумав, старец оглянулся на мужиков:
– Скажите там Ефимии, пусть принесет для болящего, пришлого с ветра. Живо мне!
Один из мужиков побежал. Старец опустился на колени и осмотрел, как заклепаны железные кольца на ногах.
– Эко! Крепко привязал тебя царь своей милостью-радостью. Ну, да цепи люди сымут. Вольным будешь, ежели скажешь, пошто закован.
– За восстание закован. Царю Николаю не присягнул.
– Царю-анчихристу?! Дивно! За восстание, говоришь?
Лопарев полагал: вся Русь знает про то, что свершилось четырнадцатого декабря. Но старец про восстание ничего не слышал.
– В самом Петербурге? Тихо, божьи люди!
Лопарев сказал, что часть войска в столице во главе о офицерами отказалась присягнуть Николаю, царь жестоко подавил восстание, а потом учинил суд и расправу. Солдат прогнали сквозь строй и били шпицрутенами. Тех, кто выжил, заковали в кандалы и отправили на каторжные работы и на вечное поселение в Сибирь. Офицеров не били шпицрутенами, но пятерых повесили в Петропавловской крепости, остальных приговорили к разным срокам каторги, к вечному поселению в Сибири, разжаловали в рядовые. И что он, колодник, успел бежать в Ревель, но вскоре был опознан и пойман, доставлен в Петропавловскую крепость, а потом по личному приказу царя заточен в Секретный Дом, и что он бежал с этапа, плутал по степи и вот вышел к ним…