Химера
Шрифт:
– Это очень важно. Послушай меня внимательно.
– Что?
Он присел рядом с ней на диван, посмотрел в глаза.
– Завтра не купайся, не ходи на пляж, не гуляй по берегу, – серьезно произнес Митя. – Ни одна, ни с Марусей.
Длинные изогнутые ресницы непонимающе вздрогнули.
– Что опять за бред? Это почему?
– Сейчас не могу объяснить. Просто поверь мне на слово и сделай, как я прошу.
– В жизни не слышала ничего более вздорного и нелепого. Что нам делать в жару? Отель со всех сторон окружен водой. Ты предлагаешь запереться в коттедже и никуда не выходить… – у нее в глазах опять мелькнула какая-то мысль, – ни с кем не встречаться?
– Есть лес. Есть развлекательный центр. Есть детская площадка с бассейном.
– Ну да! Детский бассейн. Я буду загорать около него. Круто!
– Натали. Я очень тебя прошу…
– Послушай себя. Все, о чем ты говоришь – про биологию, про запреты, – звучит нелепо и глупо.
– Натали, прошу тебя…
– Все. Я устала. Иду спать. Ты спишь отдельно.
Натали поднялась с дивана и, избегая его прикосновений, решительно направилась к спальне. Однако перед тем, как скрыться за дверью, ненадолго остановилась.
– Кстати, послезавтра ты обещал отвезти меня в Москву. Помнишь?
– Черт, совсем вылетело из головы.
Натали и ее клуб вязания. У них там конкурс или что-то типа того. Супруга говорила об этом конкурсе еще зимой. Она вяжет детскую шапочку, чтобы завоевать там главный приз. Стремление везде быть первой – в школе, в университете, в клубе вязания – у нее от отца.
– А Маруся? – спросил Митя. – С кем она останется?
– С моей мамой, я договорилась.
– Послезавтра – во сколько?
– Нужно выехать вечером, около шести.
– Я постараюсь. Хотя, честно признаться, понятия не имею, что будет послезавтра.
Натали иронично скривила губы, изображая «так я и думала!», и скрылась за дверью. Митя запустил в угол огрызок яблока. Он надеялся найти дома спокойствие и уют, но их здесь тоже не было.
Оказавшись в сумраке спальни, Натали отбросила вязанье и без сил повалилась на постель. За окном, стиснутый ельником, горел уличный фонарь, отбрасывая в комнату причудливые тени. Тихо шелестел кондиционер. В кроватке мирно посапывала Маруся.
Натали перевернулась на спину и уставилась в потолок, покрытый колючими тенями. Кажется, Митя ничего не заметил. Она старалась вести себя естественно: злилась и демонстрировала обиду на то, что он бросил ее с ребенком. Вроде получилось. Ей почти не пришлось кривить душой, отвечая на вопрос, чем она сегодня занималась. Ответ был очевиден: она занималась с дочерью. Фактически так оно и было, не считая нескольких часов в компании другого мужчины.
После встречи с Аркадием она вернулась в коттедж, приняла душ, переоделась. Платье, в котором случилось это, застирала и развесила сушиться на задней веранде. Затем она отправилась в пентхауз за Марусей. Они немного поболтали с матерью о погоде и знаменитостях, которые приедут на праздник. Натали держалась беззаботно и непринужденно, много смеялась. В половине десятого они простились.
Вернувшись в коттедж, Натали попыталась сосредоточиться на заботах о ребенке. Она кормила Марусю гречневой кашей, читала ей книжку, укладывала спать, но мыслями вновь и вновь уносилась к страстному сексу на доске для серфинга. Жгучее воспоминание преследовало жену Мити на протяжении всего вечера, чем бы она ни занималась.
Маруся крепко спала, задрав ручонки кверху, словно сдавалась в плен сновидениям. Она проснется не раньше семи утра. Натали приучила дочь к режиму: ложиться в десять, вставать в семь. Она вообще была хорошей матерью. Дома у нее всегда прибрано. Завтрак, обед и ужин – строго по расписанию. Она перевела Марусю с подгузников на горшок в четыре месяца и ни разу не дала себе слабину, чтобы заткнуть детский крик резиновой пустышкой. Она была хорошей матерью, но при этом чувствовала себя отвратительной супругой.
Разговор с Митей вызвал в ней противоречивые чувства.
С одной стороны, Натали злилась на мужа, который продолжал заниматься полнейшей ерундой, несмотря на ее протесты. С другой стороны, она испытывала перед ним вину и стыд за совершенный adultere, как выражались в XIX веке. Как с этим жить дальше? Какие отношения выстраивать с мужем? Где в этой расстановке место Аркадия? Тысяча вопросов проносилась в голове. И, как назло, ни одного ответа.
Надо как следует все обдумать. Разобраться, что случилось. И принять решение. Сделать это необходимо, поскольку Натали ощущала: сегодняшний день каким-то образом изменил ее жизнь, непоправимо и окончательно.
Маруся вскрикнула во сне. Натали села на постели, готовая кинуться к дочери, если та проснется. Вроде обошлось.
«Вот так раскалываются браки, – неожиданно подумала она. – Боже мой, что я наделала!»
Рабочий день у следователя по особо важным делам выдался долгим и породил ощущение дежавю: снова доклады о прочесывании окрестностей и дна водохранилища, снова отчеты, рапорты, совещания – все то же самое, только немного другое лицо на фотографиях пропавшей девушки.
Записи с камер видеонаблюдения в отеле привезли в полдень, и Горюнов прилип к экрану, просматривая с разных ракурсов черно-белую картинку пляжа, по которой разгуливали крохотные смазанные фигурки.
Ориентируясь по времени, он выделил основных участников событий. Вот в воду заходит Савичев. Вот Марина Бевенис – худощавая сутулая девочка – спускается с причала и долго стоит на берегу. Потом она все-таки решается искупаться, темный кружок головы постепенно растворяется в волнах у причала… и все. Заводь, как и предупреждал Абрамов, в поле зрения не попадала.
Пятнадцатью секундами позже Савичев торопливо пересекает пляж и уходит за кадр в ту же сторону, где исчезла девушка. Затем едва заметное шевеление на конце причала – опомнилась мать. Крик, шум. Бегут волейболисты, мать спускается с причала на берег. Савичев, наоборот, топает от воды прочь. Все согласуется со словами очевидцев. Никаких новых деталей, дополняющих картину.
Заявление Савичева о плеске Горюнов проверял отдельно. Выделил для себя восемь минут, которые внимательно пересмотрел несколько раз, периодически прося эксперта остановить и приблизить отдельные кадры. Вот смазанная фигурка Савичева заходит в воду. Примерно через две минуты он выбирается на берег, оглядываясь на серое марево на заднем плане. Что его напугало – было не разобрать даже при увеличении.