Чтение онлайн

Мне не удастся заснуть.

Я включаю проигрыватель.Со временем… уходит, все уходит,Мы забываем и лицо, и голос,Пусть даже сердце бьется все сильнее,Ты помни — все равно любовь проходит.Пускай же все идет само собой…Со временем… любовь проходит стороною,И тот, кого любила ты, его уж нет с тобою,Ты под дождем ждала, а он уходит прочь…Ты поняла по взгляду, по словам,Что клятве грош цена, она канула в ночь…Со временем… Все исчезает…

Я вспоминаю «Калавадос», когда мой любимый еще приходил туда… Я вспоминаю его взгляд, его лицо, такие лица бывают у музыкантов. Я вспоминаю свое бегство.

Что-то словно взрывается во мне, я вскакиваю, комкая простыни, что-то кричу, мой голос срывается… Это моя вина. Я захотела покончить со всем, считая, что мы взаимно губим друг друга, но ведь это я была виновницей нашего срыва, я сама привела к своему несчастью.

Это конец.

Он сожительствует с бедной девочкой, а я словно дура сижу дома в субботний вечер. У меня даже нет желания выйти, меня ничто не интересует, я никого не хочу видеть. Кроме него. Мне не хватает его.

А впрочем, что мешает мне пойти и во всем признаться ему? Сказать, почему я ушла, что все те мерзости, которые наговорила ему в последнюю нашу встречу, — это оттого, что я была так несчастна, я ревновала, я чувствовала себя растерянной, что каждое слово, которое я бросала ему, предназначалось и мне тоже, что мы загубили нашу общую жизнь.

«Я люблю тебя» — слова, таящие в себе так мало и так много, а я ни разу не сказала ему этого.

А если он ответит мне холодно, пошлет меня куда подальше, что ж, тем хуже. По крайней мере будет ясность.

Я быстро одеваюсь во все новое, что купила сегодня днем. Новое все, кроме пояса, его подарил мне он. Мои волосы еще влажные и уже начинают завиваться в колечки, но сейчас не время заниматься прической. Я перекладываю содержимое моей сумки от Вюиттона в новую сумку от Диора и убегаю. На ходу мельком заглядываю в огромное зеркало в прихожей… Сегодня, когда я, вернувшись, снова посмотрю в него, я буду спасена.

Я мчусь на стоянку такси, я не хочу, дрожа от нетерпения, целых семь минут дожидаться машины дома. Я бегу по улице, металлические набойки моих каблуков цокают по асфальту.

Половина первого ночи, он, должно быть, еще дома, обычно он посылает своих дружков сделать черное дело: заказать столик на полночь, а явиться в два часа, когда все заполнено.

— Авеню Фош, около площади Звезды.

Его подъезд, его лифт, его лестничная площадка, его дверь… Искупление, отпущение грехов, конец тоннеля… Я жму на звонок, жму с силой, мне не открывают. Никого. Меня вдруг снова охватывает лихорадка. Я опять на подъеме, волны моей любви-опустошительницы бьются о закрытую дверь.

Его нет дома, он, должно быть, где-то ужинает. Я не могу в таком состоянии объезжать все рестораны Парижа. Поеду ждать его в «Кабаре».

Я пешком спускаюсь к Елисейским Полям. Иду быстро, почти бегу на своих слишком высоких каблуках. Обхожу всех на стоянке такси. И вот мы уже едем к площади Согласия, дорога сужается на улице Фобурж, его машины около отеля «Кост» нет. Я закуриваю сигарету и сразу же бросаю ее. Наконец приезжаю на площадь Пале-Рояль. Выхожу из такси. Разглядываю номерные знаки припаркованных машин, стоящих как попало «порше», двух «феррари», из которых одна «маранелло» со шведским номером, синей «модена-супер» с немецким номером. А вот и «Ауди-ТТ» Виктории. Посмотрим еще раз черные «порше»… Наконец-то… 75ONLV75. Он здесь. Я вхожу в логово.

Глава 11

Меня зовут Андреа, я живу в Шестнадцатом округе.

Я почти счастлив.

Кажется, у меня есть все: я Молод, Красив, Богат, все должны мечтать, чтобы оказаться на моем месте.

Или почти все.

Я Молод, Красив, Богат и здравомыслящ.

И эта последняя деталь все губит.

Моя жизнь — это роскошь, спокойствие и наслаждение, у меня апартаменты за шесть миллионов, машина мечты (вашей мечты, естественно) и барахла, как у Мадонны, у меня есть картины известных мастеров, две тысячи компакт-дисков и один из них платиновый, я занимаюсь спортом в «Ритце», я никогда не ужинаю дома. Мне двадцать два года.

Я живу на авеню Фош, в квартирке в двести квадратных метров с паркетом, лепными потолками, каминами и очень красивой горничной, на стенах у меня полотна вышеупомянутых мастеров и еще рисунок Энди Уорхола[21],его я сам купил на аукционе, и еще гениальная живопись проклятых художников[22].Под потолками у меня хрустальные люстры, единственное, что уцелело от нашего тосканского дворца, которым моя семья владела четыреста лет.

В своих апартаментах я сломал несколько стен, и получилась огромная комната, где там и тут, словно бы случайно, расположились рояль, столовая фирмы «Кнолль», телик фирмы «Бэнг и Олуфсен», несколько диванов, кресел, низкие столики из салона «У Конрада» с пепельницами из салона «У Коллет». В другой комнате — кровать в стиле Людовика XVI, фотография ночного Нью-Йорка и джакузи целиком из стекла.

Я раскатываю на «Порше-СТ3» с номером 75ONLV75, обувь делаю на заказ у Берлути, ношу джинсы только от кутюрье или костюмы за двадцать пять тысяч, и зимой, и летом не выхожу из дома без моих «Рей Бэн»[23]семидесятых годов, волосы у меня всегда немного встрепаны. По натуре я художник, и мое произведение — Я сам.

Моя персона, мои апартаменты, моя машина, мой образ жизни, моя внешность — все исключительное, я ничего не делаю как другие или же делаю лучше.

*

Каждый день я просыпаюсь в полдень, сажусь в свой «порше» и еду завтракать в одно из тех мест, которых вы не знаете, после иду в «Ритц» поплавать или отправляюсь по бутикам, или на какой-нибудь аукцион, или в офис моего отца, потом возвращаюсь домой почитать, а вечером снова выхожу.

Я выхожу «в свет» каждый вечер, это моя единственная слабость. Уже лет восемь я не могу оставаться по вечерам дома. Как и все, в свое время я начал с «Планша», о котором сохранил самые нежные воспоминания, потому что именно туда я приходил в своих первых костюмах от Дольче и Габбаны. Мне было четырнадцать лет, когда я открыл для себя то, что, как я тогда думал, и есть знаменитые ночи Парижа: Жильбер Монтанье в локонах, «весь Париж» в рубашках от Ральфа Лорана, виски и головокружительные танцовщицы, наш «Клуб пресыщенных детей», потрясающие вечера на тему вроде: «целовать-не-целовать-во-время-конкурса-галстуков-когда-идет-снег-а бар-открыт-распределение-каскеток-от-Жака-Даниеля-и-ветровок-от-Кутти-Сарка», — короче, наше вам с кисточкой! Я воображал, будто я Тони Монтана, когда — сам от горшка два вершка! — с огромной отцовской сигарой во рту, вывернув карманы, платил за бутылку вина. Я «валцело» хорошеньких маленьких испуганных кисок из добропорядочных семей — да, в те времена мы вместо «целовал», «закадрил», «влепил поцелуй», «залапал» и тому подобного, переставив слоги в слове «целовал», говорили «валцело», это был наш неологизм, и — еще хуже! — мы его спрягали, так вот, я «валцелил» многих маленьких Маш (Мари-Шарлотт), маленьких Анн-Се (Анн-Сесиль), маленьких Прис (Присцилла), маленьких дурочек, которые после десяти минут болтовни со мной шли в общий сортир ласкать меня, а потом лили горючие слезы, потому что я больше не нуждался в них, а они были в меня влюблены.

Но пришло время, и мне надоели свеженькие девочки, надоело слушать глупые французские песенки и, главное, надоел хозяин «Планша», который надумал выгравировать мое имя на позолоченной пластинке и прикрепить ее у входа среди таких же табличек с именами почетных посетителей заведения, и все это из-за частички «ди» перед моей фамилией. Я сказал себе, что заведение, где хозяин сумасшедший, не может быть достойным, и распрощался с ним.

К тому же мои друзья и я сам повзрослели. Мы достигли совершеннолетия. Мы сочли, что нам уже не пристало тратить время в заведении, где в середине июня уже пусто, потому что его завсегдатаи сдают экзамены.