Харбин
Шрифт:
– У нас в Петербурге была концертмейстерша, – такая Grand dame, тоже всегда губки красила, они у неё уже сморщились, а она их красила и щёки румянила. Почему-то это было так страшно…
Александр Петрович улыбнулся схожести их восприятия.
– А ещё Москва мне вспоминается непрерывными потоками людей, – он наклонился к Анне и говорил тихим грудным голосом, – которые когда они шли по тротуарам, то были похожи на шатуны паровозных колёс: навстречу друг другу одновременно и в густом белом пару.
К их столу подошёл официант, показал Александру Петровичу бутылку и подал маленький специальный ножичек, на который была наколота пробка; Александр Петрович понюхал её и согласно кивнул; официант налил вино в бокалы и молча поклонился.
Анна пригубила:
– А помнишь, ты как-то рассказывал мне про пару, которую ты встретил у Большого театра?..
– Когда?
– Ты рассказывал, что это было в первых числах марта?..
– 3 марта восемнадцатого года! – подтвердил Александр Петрович. – Я удивлён, что ты это помнишь!
Анна мягко улыбнулась, не отрывая от него взгляда.
– Да, я шёл сначала у них за спиной, потом обогнал и ненароком подслушал разговор, только их было две пары: две молодые дамы, я потом оглянулся, и, хотя было уже темно, мне показалось, что это были сестры, и двое, судя по выправке, наших офицеров.
Анна внимательно слушала.
– Потом я узнал, что в тот вечер Кржижановский, это один из их больших начальников, представлял московской публике план электрификации России, представляешь? Это в восемнадцатом-то году, когда тьма горя и разрухи была кромешная, вспомни строчки о Москве того времени из очерков Николая Васильевича! – сказал Александр Петрович и указал пальцем в сторону их купе. – А эти четверо, видимо люди нашего круга, шли и оживлённо обсуждали этот прожект. Я об этом скоро забыл! А потом, сам не знаю почему, вспомнил, и ты помнишь!
Анна кивнула.
– Ни ты, ни я не знаем, кто эти люди и что получилось из того плана, однако Устрялов приехал явно не из тьмы. Значит, что-то там произошло и происходит… Поэтому я думаю, что мы – каждый из нас – вольны выражать свои чувства по-своему…
– Да, Саша, теперь я думаю, что я тебя поняла, извини мне мою…
В этот момент к столу снова подошёл официант, он поставил на приставной столик поднос и стал переносить с него и расставлять перед Анной и Александром Петровичем соусники и блюда.
– Когда прикажете десерт?
Александр Петрович посмотрел на Анну, та неопределённо пожала плечами.
– Несите! – сказал Александр Петрович.
Официант сделал два шага к барной стойке, потом вернулся и шёпотом сказал Александру Петровичу, скрытно, из-под живота, показывая скрюченным пальцем в сторону человека в свободной спортивной рубашке:
– Советы! – Он поджал губы и многозначительно свёл на переносице брови.
Глава 3
Было уже около одиннадцати часов ночи; поезд, не сбавляя скорости, шёл между поросшими чёрной тайгой сопками; над ними, мелькавшими за окном, слабыми усилиями мерцал закат; мимо пролетали маленькие станции, которые на полсекунды вспыхивали и успевали заглянуть в купе яркими огнями.
Анна спала, она легла головой к двери и подоткнула ноги под колени Александру Петровичу, от этого ему было уютно, вот так сидеть у окна под лампой и листать книгу, но уже хотелось лечь, чтобы отдохнуть после суеты города, обустройства на даче и Анниных волнений. Он тоже переживал за сына, однако старался этого не показывать, они оба понимали, что их мальчик растёт, и куда было от этого деться? В конечном счёте всё происходило так, как и должно было происходить, и разве тут можно обойтись без волнений?
Он сидел и боялся пошевелиться, и не мог решиться, оставаться пока здесь на нижней полке или забраться на свою верхнюю, – он боялся, что свет ночника и его шевеления разбудят её.
Александр Петрович уже понял, что ещё долго не заснёт, потому что голова была полна мыслями и, чтобы заснуть, надо было лечь и что-то почитать. Он выключил ночник, глаза привыкали к темноте, в это время поезд проскочил мимо разъезда, и фонарь на секунду осветил купе.
– Ты ещё не спишь? – услышал он.
«Ч-чёрт! Разбудил всё-таки!» – подумал Александр Петрович.
– Спи, Анни, спи! Я уже ложусь!
– Иди ко мне, – позвала она.
Александр Петрович присел, она обняла его обеими руками за шею и поцеловала, её дыхание было тёплым и глубоким, а губы сухими.
– Спи, моя милая, спи, – прошептал Александр Петрович, не отрывая от неё своих губ.
– Спокойной ночи, Саша, – прошептала Анна, и Александр Петрович увидел, как она пристально смотрит на него – глаза в глаза.
– Спокойной ночи!
Когда он приставлял лестницу к верхней полке, за окном снова мелькнул одинокий фонарь, и он увидел, что Анна повернулась на бок лицом к стене и подоткнула ладошку себе под щёку.
«Спит! Она всегда так засыпает!»
Он забрался на полку, лёг на спину, заложил руки за голову и с удовольствием потянулся.
У Александра Петровича были свои причины для переживаний, о которых Анна ничего не знала. Эти причины объявились давно и имели имя собственное – это был Антошка.
Китайский контрабандист Антошка – Чжан Сяосун, переправивший его с Тельновым из Благовещенска в Сахалян, – тот самый Антошка, которого через три года после этого он спас от смерти в тайге и со слитками золота оставил у подножия безымянной сопки на берегу уже широкой в том месте Гунбилахэ, – нашёл Александра Петровича в Харбине ровно через год, в июле 1925-го.
Он поджидал на Большом проспекте, недалеко от дома, когда Адельберг возвращался из Беженского комитета. Они друг друга сразу узнали, хотя китаец был одет в дорогой европейский костюм и имел вид вполне преуспевающего коммерсанта. Он был гладко выбрит, кроме усов, которые представляли собой несколько ровно подстриженных, почти прозрачных волосинок над уголками рта. В карман его жилета заглядывала дорогая золотая цепочка, которую Александр Петрович сразу узнал. Но, в отличие от других состоятельных китайцев, на пальцах Антошки не было ни одного золотого перстня.