Чтение онлайн

Тельнов взял тряпицу, которую всегда держал поблизости, и стал протирать стекло поверх иконы. Отец Акинфий запретил ему закрывать лик стеклом, но Кузьма Ильич его ослушался, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь поцарапал её или она выгорела на свету. Он протирал стекло и думал, обращаясь к Николаю Угоднику: «Много ты спас людей из паствы твоей! Надоумь и мою старую голову, как спастись! Как уберечься от соблазнов, как жить так, чтобы грехи мои были не слишком велики и тяжки, как быть угодным близким моим, как избавить от болезни внучка моего, хоть и неродного, а он мне ближе, чем родной! Научи меня жить на благо и по совести!»

Он встал на колени и тихо, чтобы не быть услышанным, начал читал тропарь.

Когда Анна вернулась в детскую, грелка, наполненная льдом и обёрнутая полотенцем, уже лежала на кровати рядом с Сашиной подушкой. Она снова подумала: «Хороший старик, добрый и к Сашику ласковый, и вправду как родной дедушка».

Утро следующего дня было суетным.

Анна, просидевшая с Сашиком всю ночь, разбудила Александра Петровича и послала его за врачом. Когда он вернулся с известным на весь Харбин доктором Казим-Беком, Сашик ещё спал, но его лоб горел жаром, и дыхание было горячим и прерывистым. Казим-Бек откинул одеяло, расстегнул пижаму и стал слушать. Сашик проснулся, он послушно и «дышал» и «не дышал», переворачивался на бок и снова ложился на спину. Когда Казим-Бек закончил осмотр и с Анной вышел из детской, рядом с Сашиком остался Кузьма Ильич.

– Воспаление лёгких, уважаемая Анна Ксаверьевна, благодарите Бога, что одностороннее.

Анна сложила руки на груди и посмотрела на врача с мольбой.

Доктор продолжал:

– Мне Александр Петрович, когда приехал, вкратце рассказал, поэтому на первый случай я прихватил с собой вот эти лекарства. – Казим-Бек раскрыл саквояж и достал тёмную склянку и несколько порошков. – Возьмите! Меряйте температуру каждый час… и рецепт. Я приеду завтра в это же время. Это пока всё, что я сейчас могу.

После того как Александр Петрович привёз Казим-Бека и оставил его с Анной, он ненадолго сходил на службу и вернулся домой. Анна, не спавшая всю ночь, сидела в детской, рядом с ней был Тельнов, он пытался шёпотом развлекать её разговорами, потому что было видно, что Сашик спит.

Когда Александр Петрович пришёл, то уговорил Анну пойти отдохнуть, а сам остался с сыном. Кузьма Ильич тоже остался в детской и, как показалось Александру Петровичу, имел виноватый вид. И тут, глядя на старика, он вспомнил свою вчерашнюю последнюю мысль, перед тем как заснуть, мол, не промах ли это Кузьмы Ильича, что Сашик простудился, однако спросил про другое:

– Откуда в вас столько азарта взялось? Никогда не ожидал!

Тельнов поёжился и зажал кисти рук между коленями.

– Грешен, батюшка! – ответил он и замолчал, потом увидел, что Александр Петрович смотрит на него с улыбкой. – Я, знаете ли, в интересном месте в Москве жил…

– Помню, – сказал Александр Петрович. – Где-то на Моховой…

– На Воздвиженке, в университетских квартирах, мои тётки прислуживали в профессорских семьях…

– Вы рассказывали!

Кузьма Ильич оживился:

– Так, знаете ли, с одной стороны – свет просвещения, а с другой – темень и невежество…

– Вы имеете в виду университет и Охотный ряд?

– Так точно! И оказался я между двумя, можно сказать, стихиями! – Тельнов заметил, что Александр Петрович смотрит на него с некоторой ехидцей.

– Вот вы улыбаетесь эдак интересненько, а я тогда хлебнул, знаете ли, не приведи господь! В юности, вернее сказать, в детстве, сошёлся я с купеческими… Разбитные были, веселые, тут вам и картишки, и выпивка, и даже подворовывали, был грех… Однажды, – он горько усмехнулся, – был даже схвачен за руку и нещадно бит их же, заметьте, отцами! Им-то ничего, а мне досталось по первое число! По сию пору помню! – Тельнов разговорился, его голос стал громче, но он опомнился, опасливо оглянулся на спящего Сашика и дальше говорил уже шёпотом: – Потом, уже в юности, к студентам прибился. Свободно, знаете ли, мыслящим…

– И тоже досталось?!

– А как без этого? – Он поёрзал. – Тут дела посерьёзнее начались, уже с полицией. Студентам опять ничего, а я сирота сирый, кто защитит? Тётки мои ничего и слышать не хотели! Им про меня, тогдашнего, что тюрьма, что каторга. Однако вовремя одумался! Присмирел, стал учиться, сам, по книжкам, благо их в профессорских квартирах было без счёту. Они же иной раз, видя мою любознательность, помогали, профессора, и советом, и задачки помогали решать, сами их ставили. Их дети меня чурались, мол, прислуга, а студенты много помогали! Но самое-то главное, уж не помню, кто это был, помню только, что приват-доцент! Имя-отчество помню, Алексей… как его?

– Не важно! Я с ним не знаком, – «помог» Александр Петрович.

– В карты они играли! Много играли, серьёзно, а я рядом был, сукно протирал, колоды мешал и наблюдал. Много наблюдал. Вот кое-чему и выучился, и в винт, и в покер, и в преферанс. Так иной раз, когда компания не складывалась, и меня за стол сажали, не в «коммерческую», с меня что же было взять! Они это называли «свидетелем»! Однако выучился я, надо сказать, изрядно!

Александр Петрович внимательно слушал Тельнова.

– Это я заметил! Вы ловко и тасовали, и сдавали, за вашими руками было не уследить!

– Это не самое сложное…

– А что же?

– Самое сложное – удержаться от игры!

– Не совсем понимаю. – Александр Петрович увидел, что Сашик повернулся на бок и раскрылся, он прикрыл его одеялом, и несколько секунд они молча ждали. – Что же в игре плохого, все играют! И время проведёшь, и гимнастика для ума!

– Согласен! – Тельнов развёл руками. – Самое плохое то, Александр Петрович, что – азарт!

Адельберг снова удивился:

– Зачем же тогда садиться за стол, если нет азарта? – Он видел, что Тельнов хочет что-то рассказать, но что-то ему мешает, и решил помочь. – Наверное, Кузьма Ильич, вы Достоевского излишне перечитали или Сухово-Кобылина!

Тельнов помолчал, потом вышел из детской и через пять минут вернулся, неся в руках старый, с потертыми углами, хорошо знакомый Александру Петровичу кожаный футляр для пенсне.

– Вот всё, что от него осталось!

– От Достоевского или Сухово-Кобылина? – пошутил Александр Петрович.

– От старшего нашей телеграфной команды, поручика Новожилова, вечная ему память.

Такой неожиданный ответ смутил, и Александр Петрович решил потерпеть с расспросами.

– Извините, я не знал!