Харбин
Шрифт:
«И вправду, что ли, так проголодался? Только непонятно – отчего!»
Они несколько раз спускались к машине и поднимались в дом, наконец они перетащили всё, что было, Юшков особенно оживился, когда в одной из коробок брякнули полные бутылки.
– Вот это шанго! Так китайцы говорят? Шанго? Я правильно понял, «шанго» – это «здорово», да? По-ихнему!
– Шанго, шанго, по-ихнему, Эдгар Семёнович!
– А что с этим, с охранником? Вы его отпустили?
– Отпустил, на все четыре стороны! – Сорокин сказал это, поднимаясь по лестнице и неся в руках тяжёлую коробку, однако он и сам заметил, что его голос был мрачноват.
– Или?..
– Что – или?
– Ладно, давайте скорее уже сядем за стол, у меня в животе урчит на весь квартал, всех китайских проституток разбудим! – Юшков хохотнул, тоже с тяжёлой ношей, он, переступая длинными ногами через три ступеньки, обогнал Сорокина.
Когда всё было разобрано, Юшков проявил неожиданную хозяйственность, сам растолкал по полкам банки с консервами, накрыл влажным полотенцем свежие овощи, нашёл вощёную бумагу и большую супницу и уложил туда вяленое и копчёное мясо, потом из буфета вынул тарелки и приборы и накрыл стол.
– Вот только жалко, что выпить с вами в компании не придётся, вы же не пьёте?
Сорокин наблюдал за ним и не мог скрыть удивления оттого, что в руках «комбрига» всё получалось так ловко. Он сам никогда не придавал значения тому, что такое быт: надо было есть, он ел, надо было поесть из чистой тарелки, он вытаскивал из шкафа иногда последнюю чистую тарелку и ел. На столе у Юшкова было даже красиво, а в слабом свете лампы – и уютно.
– Ну что, Миша, за скорое освобождение?
Сорокин вздрогнул от такого панибратства, кивнул и стал разбирать еду: хлеб, нарезанное мясо, овощи… он устал и хотел спать, но надо было, чтобы Юшков скорее напился и уснул первым.
Юшков подряд выпил три рюмки, приговаривая, что «ничто так не старит офицера, как опоздание со следующим тостом», закусывал аппетитно, жевал, набивал полный рот, хрумтел огурцами и листьями свежей китайской капусты, рвал зубами копчёное мясо.
– Так что же вы сделали с охранником? С этим олухом некурящим? – Юшков спросил это с полным ртом. – Я имею в виду, что его надо было где-то так спрятать, чтобы его долго не могли найти! Вы меня понимаете?
Сорокину было лень отвечать, он медленно ел и молчал.
– Однако я сомневаюсь, чтобы вы просто так его отпустили…
Сорокин поднял на него глаза.
– Вы уж извините меня, как же он пойдёт в комендантский час? Если его прихватят и отправят в жандармерию, он там расскажет…
– Что он там расскажет?
Юшков стал ему надоедать.
«Скорей бы напился!» – подумал Михаил Капитонович и налил ему полную.
– Эх, как же я не люблю пить один, – Юшков взялся за рюмку, – но уже привык, с японцами тоже толком не выпьешь! А оказывается – и с русскими…
– Что вы имеете против русских?
– Против русских? Почти ничего!
– Что такое «почти»?
– «Почти»?
– Да! – Сорокина стала разбирать злость.
– «Почти» – это значит, что русские, настоящие русские, вы например, странные люди! И весь ваш Харбин – русский, странный город, консерва, где вы жили так, как будто не было ни Февральской, ни Октябрьской, ни Гражданской…
– А вам-то какое дело? Было, не было! Вы здесь нашли спасение или где-то?
– Здесь, здесь, что вы злитесь!
Сорокин промолчал и налил Юшкову следующую рюмку.
– Уж больно благостно вы тут жили, лавки полны хлебами, носы в табаках на выбор, мануфактурами можно дома упеленать, под самую крышу, война уже три дня, а ни одна бомба не упала…
Сорокин слушал, Юшков говорил, задрав локоть на спинку стула, сидя вполоборота, вразвалку:
– Но ничего, вот придёт Йёся, он вам покажет – благость… а заодно и сытость…
Сорокин слушал.
– Он вас всех… построит в одну шеренгу… посчитает… и каждому назначит, кто чего заслужил… Что вы так насупились?
Сорокин чувствовал, как в нём все сильнее поднимается протест против этого человека.
– А русские, я имею в виду – характер… дайте-ка я ещё налью! – Юшков стал наливать, налил с горкой, поднес ко рту и пролил, водка потекла по голому локтю, и он её стал слизывать. – А характер, я имею в виду русский характер, дорогой мой спаситель, – дерьмо! Можно и крепче выразиться, но, судя по всему, в этом доме, – Юшков со сладенькой улыбочкой посмотрел по сторонам, – бывали дамы, и весёлые!
– Чем вас не устраивает русский характер? – наконец не выдержал и спросил Сорокин.
– А вот доберёмся до американцев, тогда скажу, поделюсь с вами нажитком, распрощаюсь, а перед этим скажу!.. – Юшков налил ещё и ещё налил, с каждой рюмкой, а в бутылке становилось всё меньше и меньше, он становился пьянее, веселее, а потому – развязнее и противнее. – А могу и сейчас сказать…
– Скажите!.. – выдавил из ставшего тесным горла Сорокин.
– Ха! А то не скажу?! – Он сделал длинную, очень театральную паузу. – Вас вообще не должно было быть! Ни вас, ни вашего города!
– Нас?
– Нет, не вас, конечно, вы мой спаситель, и будь я в чести у Йёси, я бы за вас похлопотал, при чём тут вы? Я имею в виду всех вас и этот город! И попомните, скоро от всего этого ничего не останется…
– Будут бомбить?
– Ну если будет военная необходимость – а как вы думаете?
И будут! Но дело не в этом, здесь не должно быть самого духа…
– Русского? Так чем вам русский дух не угодил?
– Де-е-р-рьмо! Простите, дамы! – Юшков с ехидной улыбочкой раскланялся на четыре стороны. – Русский дух – дерьмо! Совершенно несамодостаточная нация, и даже не нация – сброд, татаро-монголы! Русским надо, чтобы их ругали, тогда они лезут в драку, правда, – часто побеждают! Русским надо, чтобы их хвалили, тогда они ближе к Богу, есть чем гордиться, небожители! – Его руки разлетелись, как привязанные у марионетки, он откуда-то выхватил пачку и вытащил из неё папиросу. – Вы вот не учили марксистско-ленинской философии и небось не знаете о единстве и борьбе противоположностей, а русский характер – это и есть внутреннее единство и борьба противоположностей – раба и барина. И всё это в одном человеке!