Харассмент
Шрифт:
Инга не могла точно сказать, почему со временем ее отношение изменилось. В четырнадцать ей вдруг стало казаться, что утренние ток-шоу – развлечение для стариков и больше их никто не смотрит. Она сама смотрела МTV. Вот там вести передачи было круто, а прогнозы погоды, курсы валют и репортажи из деревень, где построили долгожданный мост, казались ей прошлым веком. Теперь она даже немного стыдилась признаваться, что мать работает на допотопном телевидении.
Вскоре умер отец, и Инга ударилась в почитание его памяти со всей силой подростковой экзальтации. Ей казалось, что, в отличие от матери, он делал в жизни что-то стоящее. Как раньше она боготворила ее, так теперь стала боготворить его. Инга решила, что обязательно пойдет по отцовским стопам. Материнская профессия окончательно перестала вызывать у нее что-либо, кроме презрения. Мать занималась конъюнктурой – Инга вслед за отцом собиралась творить вечность.
Мать никак не комментировала ее планы до тех пор, пока Инга торжественно не объявила, что намерена выучиться на художника. Про себя она приготовилась отражать удары. Она не сомневалась, что мать скажет, что это непрактично, не принесет ей денег и, возможно, поначалу даже не принесет успеха. Инга была готова ко всему. Мать выслушала ее, отложив книгу, которую читала, и сказала: «Поступай как знаешь. Мне всегда казалось, что лучше быть первым маляром, чем посредственным художником», – после чего с невозмутимым видом вернулась к чтению.
В Инге поднялась настоящая буря. Ей хотелось кричать и топать ногами: почему ты считаешь меня посредственностью? Почему не интересуешься моим будущим? Если бы мать стала ее отговаривать, и то было бы приятнее.
Инга, конечно, промолчала. От матери истериками ничего нельзя было добиться. Вместо этого Инга пошла в свою комнату и там принялась перебирать рисунки. Ее трясло от негодования. Видела она вообще, как Инга рисует? Разве мало в ней таланта, чтобы стать настоящей художницей?
Проведя ревизию своих набросков, Инга сложила их обратно в папку и решила, что завтра покажет все учительнице по изо. Этого урока у них давно уже не было, но учительница помнила Ингу с младших классов, всегда здоровалась с ней в коридоре и неизменно говорила, какой способной ученицей та была. Инга решила, что ей нужно заручиться мнением профессионала – во-первых, это добавит ее работам веса, а во-вторых, наверняка докажет матери, что она настроена всерьез.
Однако утром, когда Инга снова открыла папку, ее решимость поугасла. Все рисунки вдруг показались ей детскими и жалкими. В тот день Инга так и не взяла с собой ни одного – она не могла допустить, чтобы учительница по изо недостаточно ее похвалила, а вернувшись из школы, уселась за стол и стала рисовать почти с остервенением. Она решила, что должна сделать что-то такое, что всех поразит, нарисовать так, как никогда раньше не рисовала, чтобы учительница хлопнулась в обморок от ее гениальности, а мама сказала: теперь я вижу, ты – настоящий художник. Инга просидела до самого вечера, пробуя то срисовать горшок с цветком, то набросать воображаемый пейзаж, то автопортрет, но ничего не выходило. И горшок, и ее собственное лицо получались вполне похожи на оригинал, но маму таким было не поразить.
Несколько следующих недель Инга не оставляла попыток. Вернувшись из школы, она сразу же садилась рисовать. Иногда она делала перерыв на несколько дней в надежде, что дремлющий в ней творческий потенциал созреет за это время, но все было напрасно. Чем больше Инга старалась, тем меньше ей нравился результат. Злость и неудовлетворенность копились в ней, а потом наконец выплеснулись наружу – однажды вечером, в очередной раз увидев, что рисунок никуда не годится, Инга вдруг разъярилась, скомкала его, с размаху швырнула на пол коробку с акварельными красками, отчего они все разбились в труху, а потом упала на кровать в рыданиях и еще долго мутузила подушку кулаками. На следующий день она собрала все свои рисунки и выбросила их в мусорный бак на улице. Еще через месяц, немного справившись с разочарованием, подумала, что могла бы поступить в архитектурный – все же рисовала она явно лучше среднего, но почти сразу с отвращением отмела эту мысль. Полумеры были ей не нужны.
В итоге после школы она поступила на факультет журналистики, где выбрала направление «связи с общественностью». Учиться там было легко, но неинтересно – впрочем, Инга подозревала, что ей вообще неинтересно учиться. Здесь материнская профессия опять обрела ценность: Инга всегда могла пройти у нее летнюю практику или договориться об интервью для какой-нибудь отчетной работы, но решила этим не пользоваться. Она не хотела, чтобы остальные думали, будто она поступила по блату, да и вообще – будто мать оказала влияние на ее выбор. В детстве родство с телезвездой возвеличивало, а теперь скорее обременяло.
Они пообедали. Мать заметила, что сидеть перед подоконником на высоком стуле – все равно что на жердочке, неужели Инге удобно так есть? Инга мрачно ответила: «Удобно». Она видела, что Максим что-то наконец написал, но при матери не стала проверять что.
Ей показалось, что сегодня мать не уходила дольше обычного: сначала она помыла посуду, хотя Инга настойчиво уверяла, что сделает это сама, потом заварила чай (она пила только чай), потом вспомнила, что привезла напечатанные фотографии с дачи, и стала их показывать. С одной стороны, все это немного отвлекало Ингу от тревожных мыслей, с другой – она быстро устала изображать беззаботность. В одиночестве можно было хотя бы не держать лицо.
Когда мать ушла, Инга повалилась на кровать. В голове было пусто, но внутри засело беспокойство, которое не ослабевало ни на секунду и мешало, как шипящий радиоприемник. Инга попробовала даже чуть-чуть поплакать, но слезы не лились – она испытывала не жалость к себе, а только страх перед последствиями.
Зато теперь она наконец могла рассказать обо всем Максиму. Свернувшись калачиком, Инга настрочила ему несколько длиннющих сообщений, описывая вчерашний вечер. Этот процесс уже сам по себе имел терапевтический эффект. Сохранять в переписке уровень трагического отчаяния, который Инга испытывала наедине с собой, было невозможно. Почти сразу она непроизвольно сбилась на ироничный тон и удивилась, как уже только от одного этого ей стало легче.
Максим заявил, что не сомневался: этим все и кончится. «И что ты теперь собираешься делать?» – поинтересовался он.
«Не знаю! – набрала Инга, чувствуя, как в ней вновь поднимается паника. – В том-то и дело! Я боюсь даже представить, что будет, если об этом кто-нибудь узнает».
«Ну а с чего бы об этом кому-то узнать? Твой Илья же вряд ли станет об этом рассказывать на работе. И ты тоже».
«В целом да,» – согласилась Инга. За приступом иррационального ужаса она даже не подумала, как именно об этом может стать известно. Илья не станет болтать, а она и подавно.
«Но я имел в виду, что ты дальше собираешься делать с ним,» – продолжил тем временем Максим.
«В смысле, что делать?»
«Ну вот вы переспали, и?»
«Я все еще не понимаю вопроса, – заупрямилась Инга. – Какое тут вообще может быть дальше? Я не знаю, как мне это пережить!»
«Ну, может, вы о чем-то договорились. Или это так, ван-найт-стенд?»
«Я понятия не имею, что это было. – Инга попыталась собраться с мыслями, а потом даже вздохнула, хотя Максим не мог ее слышать. – Но совершенно точно любое продолжение исключено. Один раз такое, может, еще удастся спустить на тормозах, но никаких отношений я с ним завязывать не собираюсь, боже упаси. Он мне даже не особо нравится».