Чтение онлайн

А во дворце уже слышны были чьи-то шаги, скрип лестниц, негромкие голоса. Со двора доносились разговоры, фырканье коней, мык коров. Весь двор проснулся, жил дневными заботами. А князь все еще спал. Слышно было, как кто-то подходил к двери и, постояв несколько, удалялся. Стюрка догадывалась: «Романец, наверно. Он же купил меня. Бедненький. Надо после пожалеть его. Он же платил, а князь пользовался».

Она не дождалась, когда проснется князь. Устав ждать его просыпа, сама вновь уснула. А проснулись вместе — уже перед обедом.

— Ну, как спалось, Стюра? — спросил он ласково.

— Спасибо, князь, хорошо.

— Зови меня просто Юрий Данилович, Стюра.

— Хорошо, Юрий Данилович.

— И никому я тебя теперь не отдам, Стюра. Никому,— сказал он твердо,— Ты теперь моя.

— Как вам будет угодно, Юрий Данилович.

Он долго разглядывал ее лицо, гладил ее русые волосы. Наконец спросил:

— Стюр, а кто тебя первый из мужчин? А?

— Когда нас под Краковом пленили, в первую же ночь в полоне, который сторожил нас, затащил меня в кусты и...

— А потом?

— Потом, когда на Почайне Родион Несторович купил меня. И он тоже не раз приходил.

— Ах, старый хрен. А потом?

— Потом сын его, Михаил, прилабунивался, пока не женился.

— Ого, много ж у тебя было! — воскликнул с оттенком ревности Юрий.

— Но я ж рабыня, Юрий Данилович. Меня кто хочет, тот и берет.

— Но больше никого не было?

— Больше никого.

— Так-таки никого?

— Ей-ей, Юрий Данилович, никого.

— А Романец вчера за поварней?!

— Ой, прости, Юрий Данилович, я забыла про него,— смутилась Стюрка.— А потом, он же купил меня.

— Купил,— нахмурился князь и вдруг, зло блеснув очами, сказал: — Заруби на носу, девка. Теперь вот твое место, здесь, у меня под боком. Поняла? Ежели узнаю, с кем вновь случилась, задеру рубаху на голову, завяжу и утоплю в Москве.

Стюрка жалко улыбнулась, словно не веря в угрозу.

— Да как я посмею, Юрий Данилович, да рази я не понимаю.

— Смотри. А сейчас выгляни, кто там есть, скажи, пусть мне рассолу принесут.

Стюрка выскользнула из-под одеяла, прошлепала к двери, отворила ее. Никого не увидев, вышла в коридорчик, прошла к лестнице. Там на ступеньке сидел Романец. Увидев ее, вскочил, подбежал, схватил за руку.

— Стюрка, я заждался.

Она вырвала руку, толкнула обеими в грудь, он, оступившись, загремел по лестнице. Поморщившись, поднялся внизу, спросил, хватаясь за ребра:

— Ты сдурела, сука?!

Стюрка, прищурившись зло, процедила:

— Иди неси князю рассол, а мне сыты,— и, повернувшись, пошла назад, крикнув не оборачиваясь: — Да поживей!

Не в самое лучшее время вступил Михаил Ярославич в Великий Новгород. Беспрерывные дожди вымочили все обилие, погубили урожай. Начинался голод.

На Городище —княжеской резиденции —осталось мало сторожей, и амбары тамошние уже несколько раз обворовывали.—Беда, князюшка,—жаловался дворский Никита,—ни глаз, ни рук не хватает. Голодный народишко страшней зверя. Более десяти стогов сена украли, в двух амбарах зерно повымели.—А что ж сторожа-то?

—А что сторожа? Тож вроде меня пеньки трухлявые. Даже который заметит татей, боится подойти к имя. Убьют ведь. Я ж говорю, озверели людишки. У сторожа и осталось занятие, чтоб утром донесть: Ночью, мол, то-то и то-то украли.

— Так дело не пойдет,— сказал князь,— этак и меня по миру пустите. Сысой, позови Федора.

Когда явился Федор Акинфович, князь сказал ему:

— Придется тебе, Федя, за наместника моего здесь остаться. Чего мнешься?

— Да я уж пробовал, Михаил Ярославич, мне тут от ворот поворот давали.

— Ну, это вы без меня с Марковичем затеялись телегу поперед коня пускать. Сейчас я здесь, соберу вече, там и поговорим.

— Кто в такое время на вече явится,— усомнился Сысой.

— Золотопоясые явятся, мне и довольно. Мизинным, конечно, ныне не до веча. Так вот, Федор, ныне ж усилишь охрану Городища, видишь, дворскому не под силу, того гляди, самого украдут.

Вече собрали на владычном дворе. Архиепископу Феоктисту неможилось, он лежал в своей опочивальне, когда Михаил Ярославич приехал туда и первым долгом пришел к нему.

— Немочен я, сын мой,— вздыхал старец.— Ничем-то тебе пособить не могу. А надо бы.

— Что делать, владыка, все будем такими, всяк в свое время. Лежи спокойно, не переживай.

— Как не переживать, сын мой, ты глянь, что ныне творится. А тут я выпрягся. О чем прошу тебя, Михаил Ярославич...

— Говори, владыка.

— Я уж служить не могу, уйду в монастырь, там доживать буду.

— В какой, отче?

— В свой родной, Благовещенский. Хочу, чтоб на мое место поставили духовника моего, отца Давыда. И ты бы поддержал его и бояр бы наклонил в его сторону.

— Я-то поддержу, владыка, но ведь его должен рукоположить митрополит.

— Что делать? Митрополита еще нету ныне, но, я думаю, вскоре патриарх Афанасий поставит нам его.

— А кого? Не секрет?

— Какой секрет. Владыка Петр поехал в Царьград к патриарху. Его должны поставить. Не знаю, доживу ли до его возвращения. Но как он воротится, пожалуйста, сын мой, поддержи перед ним отца Давыда в мое место.

— Хорошо, отец святой, поддержу, будь покоен.

— А ныне, коль собрал ты вече, утверди Давыда в архиепископы. Митрополит никогда впопрек вечевому решению не вступает. Обычно соглашается. Поддержи, сын мой.

— Хорошо, владыка, не беспокойся. Будет Давыд архиепископом.

— И еще. Ныне голод начинается. И хотя умерших, собирая по улицам, будут свозить к скудельницам, пусть служат панихиды по ним. Обязательно. Они, чай, тоже христиане и отпевания достойны, как и все прочие.

— Ну, это хошь и не моя забота, но я прослежу.