Хаидэ
Шрифт:
— Ты иди. Иди к ней. Она уже опамятовала.
— Исма ей муж, — тоскливо сказал певец, упираясь.
— Иди, — настойчиво повторила Тека, таща его к постели, — я знаю. Ты иди.
Он послушался, проходя мимо любопытно глазеющих жрецов, встал у постели, повесив большую голову. Потом все же посмотрел. И застыл, увидев нежный ласковый взгляд. Не переставая петь, Ахатта кивнула, и, повинуясь кивку, он сел на край постели.
Тека, отступив, уперла в бока крепкие короткие ручки и, любуясь, сказала, обращаясь к безмолвной тройке жрецов, что стояли за ее спиной:
— А? То-то…
Худая смуглая женщина сидела на покрывале, опираясь спиной на подушки. Держала у груди чужого сына, бережно покачивая и напевая вечную материнскую песенку. А в ногах сидел не муж ей и не отец мальчика — мужчина, красивый, большой. И тихо смотрел на обоих взглядом отца и мужа — таким же вечным, как слова тихой песни.
«Мира большая змея, голос степи, запах грозы и в ладонях зерно. Ахатта……»
Глава 49
Во сне он был жеребцом, огромным, как грозовая туча, глаза и зубы сверкали, как сверкают молнии, прорезая черные клубы. Бежал через травы, грохоча широкими копытами, и уши прядали, с восторгом слушая, как отзывается звоном сухая летняя глина. Мышцы работали мерно и непрерывно, сжимались, подтягивая послушные кости. А на его спине сидела княжна, в небольшом мягком седле, прижимала к бокам голени и босые пятки.
— Нуба! — кричала, смеясь, — Нуба, мой Нуба!
От каждого крика вздергивался длинный хвост, мечась по горячему воздуху языком черного пламени. Раздувались ноздри, а в огромной глотке рождалось ликующее ржание. Как прекрасно быть ее конем, слушаться ударов маленьких пяток, поворачивать голову вслед за натянутыми поводьями. И больше ничего не надо ему. Был демон, стал конь. Демон-конь. Дух-жеребец.
Впереди засверкала синяя гладь, подернутая блестящей невыносимой для глаз рябью. И сильно заржав, черный жеребец рванулся вперед. Он кинется в воду, поплывет, неся ее на спине. Ото всех уплывут, будут только вдвоем, навсегда. На острове, укрытом нетронутыми мягкими травами, под ветвями обильных слив и вишен. Среди сверкающих ледяных ручьев. Навечно. Разве нужно для счастья что-то еще?
Нет. Надо. Нужно.
Поводья натянулись, врезаясь в десны. И он замотал головой. Смысл слов ускользал от него. Чего она хочет? Разве не прекрасно ему быть ее конем?
— Нет!
Был демон, стал конь. И больше ничего не надо!
— Надо…
Разве для счастья нужно что-то еще?
— Нужно!
Рывок остановил его на самом краю обрыва и, приседая могучим крупом, конь заржал, яростно недоумевая. Глядел на сине-зеленую воду внизу, в которой ясно виднелись мохнатые камни и серебряные тела длинных рыб. Изгибая шею, топтался, взрывая глину под сочной травой.
А потом она, спрыгнув, приблизила к горячей морде серьезное лицо, полное напряженного усилия. Раскрылся рот, произнося слова.
— Ты человек. Нуба. Ты — че-ло-век!
— Нет! — хотел закричать он в ответ, обрушивая на нее слова-воспоминания. О том, как он-человек следовал за ней безмолвной тенью, как сидел у стены, а она лежала в спальне своего старого мужа, пресыщенного ласками рабынь и мальчиков. Как прогнала, его — человека, отправив в скитания без сердца, что он оставил ей, спящей и равнодушной. Как лежал в каменной темнице, полной жирных многоножек и чужая женщина залечивала его раны, отравляя одновременно душу.
— Демоном быть лучше! — хотел закричать о том, как без мыслей наслаждался смертями и сытной едой, а знатные женщины покупали его ласки, как деньги текли в кошели купца, и все боялись обидеть даже взглядом.
— Я же с тобой! — хотел закричать о своей любви и о том, что вот его участь — быть вечным конем под вечной всадницей. И никогда ничего больше не захочет он. Не предаст. Не покинет, исполняя тем желания всех — и ее, и Матары, и Даориция, и прекрасной Мауры, и мудрой мем-сах Каассы…
— Вот вершина испытаний, конец странствий, счастливое окончание легенды.
Но вместо складных слов из мощной глотки рвалось лишь ржание. Да топали по обрыву широкие копыта, обваливая вниз пласты сухой глины с щетками травы.
— Мне — мало демона. Ты — человек.
Резко дергая, она освободила горячую морду от узды, рванула поводья, скинула с лоснящейся спины седло.
— Хочешь, уйди. Но — человеком!
— Нет! — крикнул он, пугаясь. И проснулся.
Сел, оглядываясь.
В маленькой комнате с чистыми белеными стенами было пусто и тихо. Только он и его крик. Да еще лавка у стены, на которой стояли кувшин и большой таз, лежали вороха ткани и стопка посуды. В квадратное оконце лился бронзовый свет, какой бывает на закате. А вдалеке ходил рокочущий гром.
Закачались светлые занавеси с вышитыми фигурами музыкантов, окруженных цветочными завитками. И в комнату вбежала Маура, держа рукой подол нежно-зеленой туники. Блеснули на руках яшмовые браслеты.
— Ты проснулся!
С разбегу, как девочка, упала на коленки, держась руками за край постели и не отводя встревоженных глаз. Радость на лице мешалась с испугом.
Нуба повернулся, чтоб лучше видеть здоровым глазом и попробовал улыбнуться. Почему она боится? Он сидит и смотрит, кажется — все неплохо.
— Ты…
Ее лицо застыло, незаконченная фраза повисла в теплом душистом воздухе.
— Мау… я. Все хорошо. Да.
Он поднял руку, чтоб коснуться тугих заплетенных волос. Девушка отпрянула и чуть не упала, закрывая лицо. Нуба схватил ее локоть, удерживая от падения.