Хаидэ
Шрифт:
— Понимаю, высокая госпожа.
— Я предлагаю тебе работу. Плата — вдвое от нынешнего. Будешь неотлучно находиться при доме и являться по моему зову. Конечно, мы обговорим твое свободное время, но сразу скажу — его будет мало. Осень — сезон праздников, богов и совершения сделок.
Шлепая мокрыми ногами, к ним подбежал Теопатр, сопя и протягивая матери кораблик. Она потрепала мальчика по голове и подтолкнула, отправляя обратно. Вытерла руку о платок, вынутый из рукава.
— Что же ты молчишь? Неужто тебе не хочется занять снова место, достойное твоей крови? Никто не будет смотреть свысока, как на бедного учителя непослушных детишек. Никто не будет помыкать тобой. «Никто, кроме меня»…
«Никто, кроме тебя…»
Она ждала, а Техути молчал, собираясь с мыслями. Что скажет Онторо, которую он, осторожно трудясь, научился загонять в глубину своих мыслей, и кажется, она пока не заметила, что потеряла над ним полную власть… Ему нужно ждать княгиню, и он уверен, что она прибежит, уж очень сильна ее любовь.
Он поморщился, накрытый воспоминаниями о суровой степной жизни и глазах женщины, полных страдания, что пришло на место сверкающей любви.
— Ты не раб, и плату мы можем обговорить еще, — осторожно добавила Канария, глядя, как, погруженный в мысли собеседник хмурит брови. И нещадно ругая себя, но уже вцепившись в желание, как ребенок в новую игрушку, продолжила, — будешь сопровождать меня в поездках и везде я буду представлять тебя с самой лучшей стороны. Жить будешь в гостевом павильоне, там две просторных комнаты. И у тебя будут свои рабы. Двое. Так что?
Техути неопределенно улыбнулся. Сегодня на завтрак ему принесли кусочки козлятины, вываренной в специях. И корзинку свежих фруктов, которые не растут в саду, а лишь в господской оранжерее. Кувшин неплохого вина. И это — учителю. А будут две прекрасные комнаты, спина раба, массирующего ему ноги. Кресло рядом со знатной эллинкой на больших празднествах. А почему он не может ждать княгиню так? Правда, неясно, как бросить это все, когда она появится на побережье. Но зато как дрогнет ее сердце, когда увидит, сколь он обласкан и как любим знатными и богатыми женщинами. Дрогнет и разорвется. А разве не это нужно Онторо и матери тьме? И зачем же бросать? Пусть она корчится, видя…
— Дай мне время подумать, высокая госпожа Канария. Дело не в повышении платы.
Он бережно взял женщину под локоть и легко прижал к боку дрогнувшую руку. Мысленно усмехнулся, услышав, как сбилось ее дыхание. Прикладывая другую руку к сердцу, сказал тихим голосом, стараясь, чтоб страдание лишь иногда прорывалось в нем:
— Я не могу рассказать тебе всего. Множество лишений. Я не осмеливаюсь и думать о таких милостях, что ты предлагаешь мне. Позволь дать ответ сегодня после захода солнца.
— Хорошо, — медленно отозвалась Канария, ужасаясь своему мгновенно принятому решению, — после захода солнца. Я буду ждать тебя в перистиле, в маленьком саду. Оттуда… есть вход в дальние покои, его не видно никому, кто находится за пределами сада.
Она отняла руку. Техути упал на колено и приподнял край вышитого хитона над женской ногой, касаясь его губами. А потом встал, глядя, как женщина быстро уходит, теряясь в толпе стройных колонн.
Под утро, тайно прокравшись в свою комнату из дальних покоев Канарии, он без сил свалился на узкую постель, закидывая за голову руки. Щуря слипающиеся глаза на бледный рассвет в маленьком окошке, покачал головой. Госпожа Канария и вправду берегла себя все эти три года. Набросилась, как стервятник на свежую добычу. И клекотала под конец так же, ему пришлось зажимать сочный рот ладонью, а то вдруг разбудит слуг, которые спали через два поворота, у входа в хозяйкину спальню, уверенные, что и эту ночь она провела там.
Что ж, такая страсть дорогого стоит. Как приятно, однако, разглядывая запрокинутое лицо и полузакрытые глаза, с каждым ударом своего тела в горячие женские бедра подсчитывать будущие милости, которыми Канария станет удерживать его рядом. Покупать его ласки. Это даже приятнее, чем любить!
Протянув руку, он нащупал плоскую кожаную сумку, куда женщина перед его уходом засунула небольшой тяжелый кошелек. В ответ на его обиженно поднятые брови сказала шепотом:
— Ты же не будешь рядом со мной в этих обносках, мой тигр. Купи себе платьев и хороший плащ, завтра, на площади у торговцев.
И он, лицемерно вздохнув, нехотя взял сумку, чувствуя приятную тяжесть монет.
Убрав руку с кожаного бока сумки, задумался. Он обещал княгине оставлять весточки о себе, в каждом полисе на побережье, чтоб нашла его. И в двух городах, где, продав коней, он провел время, не слишком усердствуя в поисках работы писцом, а больше отдыхая, бродя в толпе и бесцельно разглядывая вороха тканей и горы чеканной посуды, он так и делал. Писал небольшие таблички, за пару монет оставлял их в харчевнях, на словах описывая хозяевам женщину из дикого племени, что может прийти с расспросами о нем. А потом появилась Канария, в богатой повозке, откуда стреляла по сторонам черноглазая Алкиноя, держа в руках глиняную куклу, и поманила рукой, отягощенной золотыми браслетами. «Мне рассказали, ты нанимаешься писцом, чужеземец, а еще, что ты прибыл из далекого Египта. Расскажи мне о жизни там, куда отправился мой супруг…»
Онторо не солгала. Женщины открывались перед ним еще до того, как сам он решался попросить хоть что-то. Искали его взгляда, заговаривали и находили предлоги. Канария после хозяек лавчонок и веселых, но замурзанных портовых жриц, показалась ему царицей. И он склонился на колено, прикрывая рукой лицо, будто страшась яркого света, идущего от смуглого лица с упорными темными глазами. Отвечал голосом, полным меда и робкого восхищения.
И вот он лежит в последний раз в комнатке, где еле помещается узкая кровать и крохотный деревянный столик с парой мисок и кувшином. Завтра его ждет новое жилье и новая жизнь.
Сон снова пришел и он радостно упал в его зыбкую воду, покачиваясь на волнах предвкушения яркого будущего. А мысли о княгине оставил на потом.
Спал, задавив легкое беспокойство, когда из наступающего сна выплыло жадное лицо Канарии, горящее темным румянцем, и была она не под ним, как всегда было раньше, со всеми женщинами, а нависала, как грозная луна, меняющая цвет — черная в светлом небе. Спал и не видел, как на светлеющем кусочке неба в маленьком окне выцветает тонкий серпик настоящей луны, без ответа ищущий его взгляд.
А далеко в степи, за пять дней быстрого конского бега от побережья, посреди бесконечного моря рыжей, влажной от утренней росы травы сидела Хаидэ, застыв на круглом валуне, торчащем из звонкой земли. Смотрела на узкую луну, надеясь, как надеются все влюбленные, что может быть там, на изогнутой белой лодочке, ее взгляд встретится с взглядом любимого. Вокруг в бледном утреннем воздухе просыпались птичьи голоса, край неба над травами наливался скрытым солнечным светом. Еще спали запахи, придавленные мокрыми ладонями ночи, но совсем скоро выйдет солнце и, высушивая росу, выпустит их на волю, переполняя степь.