Чтение онлайн

Вот и сейчас на суровых лицах воинов появились улыбки. Кто-то из молодых партизан стал подпевать Мише, потом раздались тихие рокочущие басы стариков и боевая комсомольская песня об орленке легко полетела по широкой русской равнине навстречу восходящему солнцу.

Ветер дул в сторону хутора. Он донес песню до немногих, уцелевших здесь советских людей, вдруг с чердака одной хатки чья-то рука махнула партизанам и раз, и два красным платком.

–  Наши, наши там!-радостно закричал Ми ша, показывая партизанам на платок. Но платок исчез так же внезапно, как и появился.

В одном из окопов около командира отряди Ломакина собралась большая группа партизан. Командир, как всегда, был спокоен и только покрасневшие, усталые глаза, измученное лицо говорили о бессонных ночах и беспокойных думах этого высокого, всегда бодрого человека.

–  Товарищи!-тихо сказал командир, но его услышали все.-После вчерашнего боя нас в от ряде осталось меньше. Положение тяжелое. Нас окружили свыше трехсот немецких и румынских кавалеристов. Враги стягивают к этой ложбине ганки и орудия. Видимо, они решили уничтожить и ас, после того, как мы отказались сдаться без боя на милость победителей… Что будем делать дальше?

На одну минуту командир смолк. Напряженная тишина стояла в отряде. Партизаны, затаив дыхание, ждали решения командира.

–  Мы, коммунисты отряда, решили,-повысив голос, твердо сказал командир,-удерживать круговую оборону до вечера, а с наступлением тем ноты прорвать фронт врага и уходить в степь…

–  Правильно!-послышались голоса.
– Днем лезть на рожон нечего, а ночь партизану-первая помощница.

–  Но, товарищи,-продолжал командир,-мы должны быть готовы ко всему. Неизвестно, сколько нас останется после предстоящей битвы и кто останется… Драться с врагом мы должны до последнего дыхания, драться за нашу Родину, за Сталина, за Сталинград.

Молча разошлись партизаны по местам.

Миша глянул в сторону Сталинграда. Там, где-то о далеко за ним, в Заволжье мать и сестренка. Он скучал о них.

–  Папа!-тихо позвал Миша.

–  Что, сынок?

–  Может, немцев уже отогнали от Сталинграда? Может, и маму свою скоро увидим?

–  Нет, Миша… А что?

–  Да так, вспомнилась мама.

Зиновий Афиногенович каждую минуту ждал вражескую атаку и с тревогой посматривал на сына. И невольно вспомнился ему тополек, что посадил он около белой хатки своей в день рождения Миши. Шли годы, рос мальчик, рос тополек, а вскоре около него зацвела молоденькая тоненькая яблонька, посаженная в честь рождения дочурки…

А потом пришли немцы… Началась эвакуация… Зиновий Афиногенович покидал свой двор последним. Тяжело было уходить из родных мест. Семье Романовых поручили угнать колхозный скот в Заволжье. Жена с дочкой ехали в кибитке, каких много тогда катилось по родным степям на восток, в глубь страны…

В течение недели Зиновий Афиногенович не слезал с седла ни днем, ни ночью, охраняя колхозные стада. Сын неутомимо помогал отцу. Если раньше, до войны, отец разрешал ему ездить верхом на лошади только на водопой скотины, то теперь для мальчика наступило полное раздолье. Он еще не отдавал себе полного отчета в том, что происходило вокруг и, по-детски забываясь, носился по степи на вороном колхозном скакуне, как степной ветер. Зиновий Афиногенович одобрительно посматривал тогда на сынишку и ему становилось как будто легче.

Когда стада были переправлены за Волгу, отец сказал матери, что уходит обратно в Котельниково, в партизанский отряд.

–  И я с тобой,-заявил Миша.

–  Ты?

Отец задумался. По усталому лицу матери потекли крупные слезы.

–  Ты… ты не плачь, мать,-дрогнувшим голосом вымолвил Зиновий Афиногенович. Знаю; тяжко, но ведь жизни все равно не будет коли враг на нашей земле. Ты же видишь, ты же сама пони маешь, мать…

–  Вижу, отец, все понимаю! Что ж, иди…

–  Ас ним как?-показал отец на сына.

–  Я пойду с тобой,-снова сказал Миша,-я не отстану от тебя, папа.

–  Как, мать, а?

–  Как ты, Зиновий Афиногенович…

И мать, как в те далекие годы, когда она была еще невестой, доверчиво спрятала свою голову па широкой груди мужа.

Когда отец и сын пробрались в свой хутор,: там уже не было ни немцев, ни белой «хатки, ни тополька, ни яблоньки. Даже обгорелых пеньков не осталось. Вся усадьба была изрыта воронками от снарядов. Отец и сын, сняв шапки, молча стояли на родном пепелище.

. Вспоминая теперь эти, незабываемые горькие минуты Зиновий Афиногенович вслух произнес:

–  Как сон все…

–  Что, папа?-спросил Миша.

Предавшись воспоминаниям, Зиновий Афиногенович на время забыл о сыне, как будто улеглась и тревога о нем. Задумчиво провел рукой по щетине давно небритой бороды, точно хотел очнуться от. тяжкого забытья. И в это время над головой загудели моторы тяжелых немецких

самолетов. Неприятный воющий звук нарастай. Это шли на Сталинград немецкие бомбардировщики с вражеского аэродрома.

И тут же, словно в ответ им, послышался конский топот и все ближе и явственнее стали доле* тать до слуха партизан дикие пьяные выкрики.

Холодок прошел по спине Миши. Он щелкнул затвором. Вихор из-под шапки выбился еще больше, глаза потемнели.

–  Не стрелять!-скомандовал командир, заменяв нетерпение мальчика.

–  Бить только прицельным и наверняка, когда немцы поднимутся на бугор,-добавил он тихо, нотах, что эти слова были услышаны во всем отряде.

Миша замер. Рядом лежали гранаты, пулеметные диски, ящик с патронами. Отец спокойно лежал за пулеметом и только чуть заметно подрагивал на спусковом крючке его палец. Миша лег рядом с отцом.

–  Огонь!

И стальной ливень хлестнул по противнику.

Лошади падали, шарахались в сторону и, не повинуясь всадникам, бешено крутились на месте…

–  Огонь! огонь!
– хрипло кричал командир отряда. И никакая сила не смогла бы теперь остановить огненный шквал, которым партизаны встретили врага. Уцелевшие от кинжального огня гитлеровцы залегли за бугорки, за трупы лошадей, за кустики полыни. Партизаны сменили пуле четы на винтовки и начали уничтожать врагов по хозяйски-сосредоточенно, беспощадно.