Гуси-гуси, га-га-га...
Шрифт:
– Разве я арестант?
– Нет, но так сложились обстоятельства.
– Я понял, это тюрьма! – Новичок яростно оглянулся. Словно искал щель в грязно-белых стенах. – Почему? Что я вам сделал?! Какое вы имеете право?! Я хочу домой!!!
– Я же объяснял…
– Вы все врете! Вы бесчестный человек! Вас самого надо в тюрьму! Вы…
Он стоял прямо, со сжатыми кулаками, со вскинутым на очкастого чиновника лицом. Слезы не бежали, а брызгами летели из блестящих гневной зеленью глаз.
Второй чиновник – с розовой шеей и ровным пробором на гладкой круглой голове – сказал со злым пришепетыванием Корнелию:
– Вы, кажется, воспитатель? Успокойте же мальчика…
Корнелий не успел сказать: «Как успокоить, черт возьми?» Неслышно и быстро подошел Антон. Взял новичка за локоть.
– Послушай. Слезами здесь не поможешь. Надо сперва успокоиться, передохнуть, а потом…
– Отстань! – Мальчик вырвал руку.
Антон сказал терпеливо:
– Это зря. Мы хотим тебе помочь.
Но он, видимо, не был уверен, когда говорил «мы». Мальчишки и девчонки, стоявшие у крыльца, прижимались друг к другу плечами и смотрели насупленно. Корнелий понимал, что в новом мальчике они чувствуют чужака.
За эти дни Корнелий научился кое в чем понимать их. Наверное, помог случай со шприцем. Ребята увидели, что Корнелий не обычный штатный воспитатель. Не надзиратель… Нельзя сказать, что между ним и детьми возникло особое доверие или какая-то привязанность. Но, по крайней мере, они его не боялись. Или почти не боялись. И жили с новым воспитателем по молчаливому уговору: не мешать друг другу. Корнелий имел возможность часами сидеть в своей стеклянной каморке, лениво перебирая воспоминания, и, без особой уже тревоги, притупленно размышлять о смысле бытия и о будущем (сколько его еще осталось?). Ребятам для радостной жизни вполне хватало тех послаблений в режиме, которые допустил Корнелий. Лишнего они себе не позволяли.
Это была довольно дружная и спокойная ребячья компания. Судя по всему, они жили вместе уже долго, привыкли и привязались друг к другу. Антон был признанный командир, даже диктатор, но без всяких намеков на жестокость или на удовольствие от собственной власти. На нем лежала нелегкая роль посредника между ребятами и школьным (точнее, тюремным) начальством. Неглупый был парнишка и, видимо, с годами крепко понял, что послушание – это единственный способ защиты для безындексных пацанов. Куда деваться-то?
И спокойствие у ребят было, конечно, не от природных характеров, а от въевшегося в душу сознания: мы незаконные, лучше не спорить…
Но, разумеется, не были они одинаковыми. И Корнелий догадывался, что внутренняя жизнь этой маленькой общины сложнее и беспокойнее, чем видится ему со стороны. Их глубинный мир оставался для него скрытым. Лишь непонятное заклинание – «Гуси-гуси, га-га-га…» – то в игре, то в молитве пробивалось иногда, словно ключик из глубины. Да ненароком замеченные сценки порой говорили: не все здесь мирно и монотонно.
Иногда замечал Корнелий тревожные перешептывания и боязливые взгляды девочек. Один раз услышал, как Антон вполголоса, но жестко отчитывал курчавого Илью: «Еще раз увижу – не обрадуешься. Я Корнелию не скажу, мы сами… Но запомнишь…» Илья – с головой ниже плеч, с красной шеей и свекольными ушами – неловко топтался и теребил подол своей мятой бумазейной курточки…
Корнелий не стал допытываться, в чем вина мальчишки. Не все ли равно? Ни у ребят, ни у воспитателя-арестанта впереди не было ничего. Немудрено, что понимание этой истины глушило интерес. Странно было другое: несмотря на всю свою апатию и тупую унылость, Корнелий иногда все же замечал в себе проблески любопытства к ребячьей жизни.
Может быть, любопытство – один из признаков надежды? А надежда, как известно, не исчезает, пока человек дышит…
Так или иначе, но общее настроение ребят Корнелий чувствовал. Ясно было, что новичок для них – чужой на сто процентов. Они отторгали его, как один биологический вид отторгает другой. Не по злости, а просто в силу природной несовместимости. Даже Антон отошел, словно говоря: «А что я могу поделать?»
– Ты должен слушаться. Ты же разумный человек, Цезарь, – сказал очкастый.
«Ого, имечко… – мелькнуло у Корнелия. – В самом деле аристократ».
У мальчишки и выговор-то был особый: словно под языком перекатывался стеклянный шарик, небрежно и чуть заметно перепутывая звуки «р» и «л»:
– Это несправедливо! Почему я должен? Вы меня просто украли! Даже родители не знают, где я! Они думают, что меня увезли в клинику Горского!
– Ты не прав. Родители извещены. А сюда тебя направили по указанию муниципалитета.
– Неправда! Я хочу видеть папу и маму!
– Папа сейчас в длинном рейсе, а мама… в санатории на Побережье.
– Какие нелепости вы говорите! – стеклянно сказал Цезарь. – Неужели папа и мама уедут, не повидавшись со мной! Вы просто… неумный человек! Я все равно уйду отсюда!
– Если ты будешь дерзить и сопротивляться, тебя накажут, – предупредил чиновник с пробором.
О, как Цезарь повел плечом! Какое великолепное презрение брызнуло из зеленых глаз мальчишки!
– Думаете, я боюсь? Я все равно не буду подчиняться. Хоть убейте.
– Да кто тебя собирается убивать? Ты что, парень? – Это подошел наконец старший инспектор Альбин Мук. – Поживешь здесь, все определится. Тут ведь тоже люди живут…
Цезарь быстро обернулся: новый человек – новая надежда.
– Могу я хотя бы позвонить домой?
– Видишь ли… Здесь только внутренняя связь, тюр… служебная. Чтобы звонить в город, надо с территории выходить, а с этим лучше обождать…
– Служебная связь без выхода на общую систему? Ну и смешные вещи вы го-ворите… – В голосе его прозвучали утомление и безнадежность.