Чтение онлайн

И вот, он снова здесь.

— Я спрашиваю: кто телеграф портит?!. Кто ямы на дороге копает?!. Выдать негодяев!!.

Он обходил ряды, грубо расталкивал людей, маленькими глазами впивался в лица и, все больше свирепея, натужно выталкивал хриплые звуки:

— Выдать!!. Расстреляю!!.

Толпа медленно пятилась, упираясь в урядникову хату. Женщины плакали, кричали испуганные дети, крестились старики. Кто-то робко пытался объяснить:

— Ваше благородие, откель же нам знать?..

— Молчать!.. Молчать, сукин сын!!.

Толстая, тяжелая плеть, взвизгнув, обвилась вокруг лица, ослепив и оглушив говорившего. Он отшатнулся, обхватив руками голову.

— Вашбродь!.. За що?!.

— Молчать!!.

Плеть, высоко свистнув, снова обвила закрытую руками голову.

«Скаженый пан» пришел в исступление. Он в третий раз замахнулся плетью, но внезапно опустил ее, шарахнулся в сторону, закричал, замахал руками. Огромная, рыжая, лохматая дворняга, уже давно сердито рычавшая, защищая хозяина, неожиданно с хриплым лаем бросилась к «скаженому пану» и вцепилась в толщу ноги над низким голенищем сапога. В один миг от штанины полетели синие клочья, обнажая бело-желтые пятна белья и кожи. Громадное тело повитового подстаросты моталось из стороны в сторону, вартовые и немцы, размахивая прикладами и крича, бегали вокруг начальника, но обезумевшая от ненависти собака, уже без лая и визга, только хрипло дыша, раздирала на враге белый китель. Кто-то из немцев ударом приклада оглушил дворнягу, она, взвизгнув, опрокинулась на спину и, судорожно подергав лапами, застыла. Но собравшаяся со всей деревни целая свора собак, всех размеров, мастей и пород, в этот миг с хриплым лаем, визгом и сипом бросилась на солдат. «Скаженый пан» вскочил в свою бричку и, стараясь сохранить свое достоинство, крикнул:

— Завтра вернусь!.. Приготовить оружие и зачинщиков!..

За ним по телегам рассыпались остальные и, бешено погнав испуганных лошадей, понеслись вдоль деревни, преследуемые, точно голодными волками, сворой обозленных собак. Только далеко за околицей, усталые, обессилевшие, постепенно отставали от преследуемых лохматые воины. Тяжело раздувая бока, облизывая на ходу запыленную шерсть, они медленно бежали назад, изредка оглядываясь и лая, точно посылая последние проклятья.

Хмурая, подавленная толпа медленно расходилась. Лишь немногие смеялись над неожиданным бегством «скаженого пана».

— Ось, посмийся, посмийся, вин ще тоби покаже, — злобно кричал Дмитро Кочерга, напирая на Назара Суходолю, — вин завтра вернется!... Було б сказати, кто столбы пилить, кто против закона бреше!..

— А ты знаешь — кто?

— Знаю.

— А кто?

— Оверко Остап, Бажан Петро, Хвилько...

— Ну, колы ж ты усе знаешь, та це до пана дойдет, ховай свою голову!.. Ховай и хату!..

— А що, що, що?.. Що ты пужаешь?..

— А то, що голову сорвуть та и хату спалят!

— Не лякай [8] , не лякай!..

— Толи злякаешься...

Сверкая злыми черными глазами, сердито лохматя путаную полуседую бороду, Кочерга быстро удалился от редеющей толпы. Уже почти никого не оставалось, только ребята обливали водой неподвижную собаку, а урядник все продолжал кричать вдогонку уходящим:

— Коли к ночи коммунистов не объявите, усих в повит отправлю!.. Усих!.. Будимо усих ариштовати!.. Чуете... Громодяне! Тьфу!.. Хай бы вы уси сказились, бисовы дити!..

Комендант германских войск Шеффер, собрав на майдане у церкви сход, объявил о наложении на село штрафа в размере пятидесяти тысяч рублей, с повышением до ста тысяч, в случае несдачи оружия и невыдачи большевиков. Помимо того, было приказано сдать в трехдневный срок пять тысяч пудов хлеба, сорок две коровы, тридцать пять лошадей и двести десять свиней среднего размера, а в случае неуплаты штрафа — сдать, сверх указанного, скот на сумму контрибуции. До выполнения приказа запрещалось выгонять скот на поля, выходить из домов на работы, выезжать за чем бы то ни было в соседние села и в город.

Худой, бледный, с белобрысыми усами и белыми глазами, блестя на солнце стеклами пенсне, комендант говорил, не изменяя интонации, ровным голосом, точно в небольшом кругу знакомых рассказывал о незначительных вещах или в школе читал скучный урок. Переводчик, выслушав, кричал в толпу низким, гудящим голосом, но в крике ничего нельзя было понять, кроме страшных цифр.

«Сто тысяч карбованцив!.. Пять тысяч пудов хлеба!».

Крестьяне растерянно смотрели на немцев, оглядывались друг на друга, снова обращались к коменданту, будто ожидая, что все сейчас разъяснится и окажется, что здесь что-то не так, что люди чего-то не поняли, ошиблись, и страшные цифры относятся не к ним.

Но переводчик очень внятно объяснил:

— Господин комендант приказывает, чтобы хлеб был доставлен сегодня же до восьми часов, деньги завтра до четырех часов, иначе все названное будет взято при участии военной силы.

Вышел спокойный, степенный Суходоля. Отдал по-военному честь.

— Ваше благородие... Нам николи стилько хлеба не собрать... Самим бы до урожаю як-нибудь удержаться... Опять же гроши... Где ж крестьянину стильки грошей набрать?

Комендант что-то тихо сказал переводчику и направился к машине.

— Господин комендант говорит, что приказ не подлежит обсуждению.

— Ваше благородие!.. Дозвольте объяснить!..

Машина, окруженная десятком кавалеристов, поднимая огромные облака коричневой пыли, медленно уходила по неровной, изрытой дороге.

Сход долго стоял точно оглушенный. Потом по обыкновению первым закричал Кочерга. Размахивая руками, перебегая с места на место, привычно лохматя и без того всклокоченную бороду, он толчками выбрасывал хриплые слова:

— Дамо... Дамо!.. А наче воны сами ще бильше заберуть, та сами скот уведуть!.. Дамо!..

Непривычно горячо возражал всегда спокойный, флегматичный Суходоля:

— «Дамо». А що я дам, коли ж у меня ни хлеба, ни грошей — ничого немае? А що даст Остап, коли ж вин зараз тильки с фронта вернувся? А старый Ничипор? А Бажан? А безногий Палько? А вин, а вин, а вин?

Он тыкал пальцем то в одного, то в другого, то в третьего.

— Що?.. Много воны мають?.. Чи ты того не знаешь?..

— Ни, не знаю, — огрызнулся Кочерга, — я чужих грошей не считаю.

— Тебе своих не сосчитать, — съязвил кто-то, — где ж о чужих думать!