Чтение онлайн

Будто и невпопад, а получилось, ответила Студню бродяжка. Он обошел гору кругом, поплевал на ладони и взял с самого верха первый тяжелый кирпич.

И стал Студень строить монастырскую стену.

Бродяжка ему помогала, подтаскивала кирпичи, раствор мешала, а цемент и все остальное купили в городе, да еще книжку подсобную для строительства. Оттуда все вычитывали и по написанному делали. На берегу что ни день, то новая гора кирпичей вскакивала, и радовались ей, как малые дети. А Башка все ходил вокруг и чего-то себе на уме замышлял да высчитывал. Только Студня на лихое дело больше не приглашал, а сам за двоих одержимо войну вел.

Но один раз все-таки снова вместе собрались и против хитрого шамбалайца втроем выступили. А шамбалаец, видать, новые надувательские башмаки себе справил и в другой раз жертвующую публику к озеру позвал для показа истинного на воде хождения. Опять темноты дождался и в прожекторных фонарях вышел на середину озера. На том берегу ахи, вздохи и разные удивления, а на этом, монастырском, бродяжка в последний раз крепко троим наказала шамбалайца жизни не лишать, только башмаки с него снять.

Вот они в воду зашли и поплыли скрытным манером, а там шамбалайца, совсем распетушившегося и кренделя выделывающего, настигли. Он звука издать не успел, под колени его подсекли и по лбу ударили, чтоб не бултыхался с испугу. Да неудачно так получилось, шамбалаец от удара совсем дышать перестал.

– Чем ты его? – спросил Башка у Аншлага.

А тот руку показывает – на пальцах железячка малая сидит.

– А чего он такой дохлый, – удивляется, – я этой железячкой комаров на себе бью.

Да делать нечего, вокруг фонари уже вовсю рыщут, потерянного шамбалайца отыскивают, и народ на зрительских местах заволновался. Бросили его, башмаки стаскивать не стали и поплыли назад.

А шамбалайца наутро спасательный катер разыскал – он кверх ногами плавал, одни надувательские подушки над водой торчали. Среди жертвующей публики после этого скандальность великая разразилась, всё требовали свои пожертвования обратно. Да уже не с кого взять было.

Еремей Коснятин все старые брошенные постройки из монастырского кирпича в Кудеяре разобрал, где велено было, кирпич сложил, руки отряхнул и стал думать, куда силу молодеческую дальше приспособить. Войны никакой в государстве теперь вроде не было, а иноземный супротивник пока мирно зуб точил и мелкими пакостями досаждал, но это богатырского вмешательства не требовало. А вот в родном Кудеяре дела странные да беспокойные творились, и чем дальше, тем разительнее. Лихие головы без удержу безобразничали, в дивном озере откуда ни возьмись доисторическая скотина завелась, а по самому озеру заморские проповедники коварно расхаживали и народ темнили. Да еще иноземные богатыри в перекачке засели, звездами пятиконечными обгородились и на дивное озеро покушаются, а воду из него портят.

Тут бы богатырская сила и сгодилась. А только одному со всем разнообразием не справиться, компания нужна. Вот Ерема вспомнил из былин, что богатырей должно быть трое, никак не меньше, вырезал дубинку из дерева, к ремню подвесил и пошел искать себе товарищей под стать.

Долго ли ходил, не знаем, а всюду, где был, спрашивал, не живет ли поблизости богатырь удалой, силой молодеческой прославленный, а не то ловкостью или сметкостью. И везде ему отвечали, что не видели таких и не знают. А в иных местах разговаривать не хотели, двери-окна закрывали перед носом и оттуда бурчали, что удалыми лихачами Кудеяр полнится, только выйди на улицу – ловко обдерут до нитки да сметко прирежут средь бела дня.

Совсем Ерема руки было опустил, голову печально повесил, оттого что оскудела земля русская богатырями, и на лавочку сел. А тут видит – лежит на траве возле клумбы могучий человечище в посконных штанах и рубахе навылет, раскинулся на все четыре стороны и удалым молодеческим храпом кусты колышет. Почесал Ерема в бороде обритой, усмехнулся да запустил в спящего мелким камушком, по лбу попал. А тот не шел охнется, храпит громче прежнего. Взял Ерема камень побольше, с яйцо куриное, им бросил, в могучую грудь угодил. А человечище только рукой отмахнул и на бок перевернулся. Удивился тут Ерема, выдернул из клумбы булыжник покрупней, с кирпич размером, и на молодца спящего уронил.

С третьего раза подействовало. Человечище пробудился, сел, глаза протер и спрашивает зычным голосом:

– Что за мухи надоедливые мне тут спать не дают?

А Ерема перед ним встал, булыжником в руке играет и говорит:

– Коли этот камушек тебе мухой показался, чем тебе вот этот представится? – и кивает на глыбу обтесанную, на которой памятник соратникам Яков Львовича стоит, солнце ясное застит.

– Этот? – зевает человечище. – Был бы я в силе, поднял бы его одной рукой и в другую перебросил.

– А теперь разве не в силе? – изумляется Ерема, головой качает. – Отчего бы это такое?

– Оттого это такое, – объясняет человечище и снова зевает, – что сила моя от земли берется, а только ослабела чтой-то нынче земля, не дает совсем силу. Выспаться вот даже никак не могу.

Нахмурил тут Ерема брови и говорит:

– Ой ли ослабела? Не поверю я тебе, человечище. Бока отлеживать посредь дня ты горазд, как погляжу. На-ко, камешек, – бросил ему на колени булыжник, – подбрось повыше, а я посмотрю.

Поднялся могучий молодец, и ростом на голову выше Еремея оказался, а в плечах двойная сажень. Штаны посконные подтянул, зевнул во всю ширь да лениво запулил камень в небо. А тот немного полетал средь облаков, ворону спугнул и обратно вернулся, прямиком на соратников Яков Львовича упал, повредил кого-то.

– И впрямь слабовато будет, – сказал в укор Ерема, подобрал камень и сам к птицам его отправил.

Долго они стояли с задранными головами, а камня след в небе совсем простыл, не видать ни точки малой.

– Эка ты его в космос послал, – говорит человечище и посрамленно в затылке чешет. – Да и дед мой еще так мог, самолеты вражьи в войну сбивал, а уже папаша слабее был, всего только уток перелетных с неба снимал на ужин.

А тут камень, Еремой запущенный, возвернулся и обрушил совсем кого-то от соратников Яков Львовича. Сразу вокруг толпа малая собралась, стали гадать про метеорит и среди обломков его искать.

– Вот так, – сказал Ерема. – А ты, значит, и того не умеешь, и от праотцов своих одну похвальбу имеешь.