Гробница
Шрифт:
— Его главная задача — сдерживать насилие, — ответил он.
— Знаете, я почувствовала в нем эту ужасную черствость и холодность. Знаете, когда он улыбается, его взгляд делается таким холодным. Иногда мне кажется, что Лайам вовсе лишен чувства вины и жалости.
— Возможно, вы ошибаетесь, принимая его холодность за невосприимчивость к... вы знаете, мне очень трудно подобрать подходящее слово, но, я думаю, вы поймете, что я имею в виду. Он отнюдь не питает склонности ко всепрощающей доброте, не снисходителен к людским порокам и недостаткам, вот в чем дело; он может быть очень суров и даже жесток, если его — или кого-то из лиц, о которых ему поручено заботиться, — оскорбляют или пытаются запугать. Он не мстителен, о нет, но отнюдь не намерен подставлять левую щеку тому, кто ударил его по правой.
Матер легонько постукивал тростью по носку ботинка.
— Может быть, если я немного расскажу вам о нем, о его прошлом, это поможет вам лучше понять его?
Она робко взглянула на Матера, словно еще не решив, не лучше ли ей будет сменить тему разговора. Очевидно, личность Холлорана одновременно и притягивала, и отпугивала ее. То, что она услышит сейчас об этом человеке, может навсегда оттолкнуть ее от Лайама; и все же ей хотелось узнать о нем как можно больше. Она наклонила голову, не промолвив ни слова — то ли в знак согласия, то ли потупившись под пристальным взглядом Плановика.
— Отец Лайама, Пэт Холлоран, был капитаном Британской Армии. Он познакомился со своей будущей женой, Шивон, во время короткого отпуска в Южной Ирландии. По-видимому, он был неисправимый бродяга и увлекался рыбной ловлей, а для такого проведения досуга лучшего места, пожалуй, и не найдешь. К тому же в его жилах текла ирландская кровь, и он чувствовал необъяснимую тягу к этой земле. Через несколько месяцев он снова вернулся в те же края, и тут же сделал предложение понравившейся ему девушке; получив немедленное согласие, он вернулся в Лондон со своей невестой, и вскоре они поженились. Примерно через год у них родился сын Лайам.
Матер наклонился и поднял с пола свою чашку:
— Налейте-ка мне еще чайку, душенька.
Он смотрел, как девушка подходит к столу и наполняет его чашку. Холлоран смущает ее, размышлял он в это время, и не ее здесь вина. Даже для самого Матера Холлоран до сих пор оставался неразрешенной загадкой, хотя, казалось, никто не знал его лучше Плановика. Но вот Феликс Клин и его шальная компания внушала Матеру тревожные опасения, своего рода дурные предчувствия, основанные не на знании и анализе конкретных фактов, а скорее на эмоциях, не подчиняющихся логике, и на интуиции. Девушка могла быть союзником его агента, кем-то вроде «своего человека» в «Магме»; возможно, она сообщила Холлорану о каких-то подозрительных делах, происходящих в корпорации, и это вынудило его столь резко изменить свою обычную манеру поведения. Сегодня утром Матер поделился с Джеральдом Снайфом своими тревожными мыслями по поводу контракта с «Магмой», не скрыв при этом, что его беспокойство усилилось после того, как нашли изуродованный труп Дитера Штура. Но Управляющий «Ахиллесова Щита», трезвый прагматик, потребовал конкретных доказательств, подтверждающих наличие связи между убийством Штура и контактами «Ахиллесова Щита» с «Магмой». Поскольку очевидных фактов у Плановика не имелось, пришлось уйти ни с чем. Кора протянула ему чашку с душистым чаем. Поблагодарив девушку, он подождал, пока она сядет в соседнее кресло, а затем продолжил свой рассказ:
— Армейская служба требовала от его отца постоянно переезжать с места на место; эти поездки, непродолжительные, но частые, разлучали его с семьей. Если бы его направили в долгосрочную служебную командировку за границу, он мог бы взять с собой жену и ребенка, как обычно делается в таких случаях. Но здесь ему приходилось разъезжать по стране, да и по всему свету, нигде не останавливаясь надолго. Когда обстоятельства позволяли, он брал с собой Шивон и маленького сына, но чаще им приходилось оставаться дома вдвоем, ожидая возвращения отца и мужа из очередной командировки. В конце концов они решили, что будет лучше, если они вместе с дедом Лайама вернутся в Ирландию.
Девушка запомнила любимый им сорт чая — «Эрл Грей» — с их прошлой встречи, и он с наслаждением прихлебнул из чашки ароматный напиток, на минутку прервав разговор.
— Я вспоминаю об этих давних событиях, мисс Редмайл, потому что, как мне кажется, они помогут — к худу ли, к добру ли — полнее раскрыть характер этого человека.
Ответа не последовало.
— Капитан Холлоран проводил все свое свободное время с женой и сыном; но, к сожалению, свободные дни у военного выдаются нечасто. В довершенье всех бед их брак привел к разрыву между Шивон и ее родственниками. Видите ли, у матери Лайама были двоюродные братья, имевшие связи — и, как оказалось, весьма сильные связи — с ИРА. Они считали мужа своей двоюродной сестры британской ищейкой, подозревая, что он поселился в Ирландии лишь для того, чтобы собирать информацию о деятельности повстанцев. Это была явная бессмыслица, но фанатики вообще редко руководствуются здравым смыслом в своих действиях и поступках. И кто знает? Возможно, за эти несколько лет капитану Холлорану не раз доводилось случайно слышать о тех гнусностях, которыми занимаются друзья родственников его жены, и чувство долга говорило ему, что он обязан подать рапорт своему начальству. Так или иначе, одного лишь подозрения террористам было вполне достаточно.
— Лайам, которому было всего восемь лет, ушел на рыбалку вместе с отцом. Капитан получил отпуск и прилетел домой всего на несколько дней. В то время он принимал участие в кровавой войне в Саудовской Аравии (хотя участие в ней британских вооруженных сил до сих пор замалчивается в официальных кругах). Видит Бог, как этому человеку был необходим отдых! Кора с нескрываемым любопытством поглядела на Матера.
— Мальчик с отцом стояли на самой середине неглубокого ручья, вне всякого сомнения очень обрадованные тем, что им снова удалось побыть вместе после долгих месяцев разлуки. Тут-то их и застигли гангстеры. Отца Лайама застрелили у него на глазах. Позже он рассказал следователю, как его раненный отец медленно выбирался на отмель, пытаясь выползти из воды. Мальчик оцепенел от ужаса и мог только смотреть, как один из бандитов в черной маске, закрывающей лицо, ударом ноги сбросил его отца обратно в воду и наступил ногой ему на спину, чтобы погрузить тело на дно. Мальчик вспомнил, что вода стала темно-красной от крови, когда убийца наклонился пониже и выстрелил умирающему капитану Холлорану в затылок.
Кора зажмурилась на секунду, но страшная картина еще отчетливей предстала перед нею, и она сразу открыла глаза.
— Шивон, несомненно, знала, что в убийстве замешаны ее двоюродные братья. Иначе гангстеры убрали бы свидетеля преступления — ее мальчика. Маски на убийцах, несомненно, служили для того, чтобы ее сын не смог опознать их. Но она молчала. Она ничего не могла сделать. Если бы она рассказала кому-нибудь о своих подозрениях, она подставила бы под удар не только себя, но и Лайама, и его старого деда. Мне кажется, что именно это вынужденное молчание и стало причиной окончательного упадка ее духа и расстройства здоровья. Горе довершило остальное.
Девушка посмотрела на него, широко раскрыв глаза:
— Как... Как вы узнали об этом? Лайам рассказывал вам?
— Частично, — ответил он. — Мальчик не скрывал своих внутренних чувств, и он был отнюдь не одинок в своих подозрениях. Я наводил справки, разговаривал с капитаном Холлораном. Знаете ли, я был командиром капитана Холлорана в Адене. Это был отличный воин и прекрасный человек; я был о нем самого высокого мнения. Его смерть была большой потерей для подразделения, которым я командовал в самом начале этой кампании. Конечно, я проявлял большой интерес к семье погибшего, и таким образом я познакомился с его сыном.
Матер допил свой чай и поставил пустую чашку на пол. Выпрямившись, он начал легонько поглаживать свое колено — воспоминания об Адене всегда вызывали тупую боль в раненной ноге.
— Лайам рос неспокойным ребенком; вспышки необузданной дикости в этом мальчике чередовались с более спокойными и рассудительными поступками. Может быть, таким образом он заглушал в себе скорбь по убитому отцу, и за буйной яростью скрывалось всего лишь вполне объяснимое человеческое горе, которое было не по плечу маленькому человечку. Эти дикость и ярость дошли до крайнего предела, когда мать Лайама, несчастная, доведенная до отчаяния женщина, совершила самоубийство. Я следил за вдовой и сыном с той самой поры, как не стало капитана Холлорана, ездил к ним, чтобы помочь с финансовыми делами — осиротевшая семья должна была получать пенсию от Британских Вооруженных Сил. Но, к сожалению, вскоре мне пришлось прервать контакт с ними из-за собственных проблем, — Матер похлопал по больному колену, указывая на причину этих проблем. — Мне угрожала ампутация, но я попытался убедить врачей, что нога станет как новенькая, если они немного покромсают ее своими скальпелями. Теперь я сомневаюсь, что поступил правильно, — прибавил он задумчиво, словно обращаясь к самому себе. — Итак, после долгого перерыва я получил письмо от деда Лайама, в котором сообщалось о смерти Шивон, и как только начал подниматься на ноги, приехал в Ирландию — посмотреть, что можно сделать для мальчика. — Матер криво усмехнулся и прибавил: — И думаю, я успел как раз вовремя.