Чтение онлайн

Григорий устало вздохнул и опустился в кресло, расстирая руками виски.

– Прости меня, вельможный пан, – сказал он ровным, спокойным голосом, – я просто очень сильно устал.

– Тебе нужно отдохнуть, государь, бледный ты стал в последнее время. Может быть, позвать лекаря?

– Нет… нет, спасибо…

Ему не хотелось принимать уже ничего от Мнишека, с которым в последнее время испортились отношения. Как-то после свадьбы воевода попросил царя заплатить большую сумму денег золотыми монетами польской охране, на что Димитрий Иванович ответил:

– Вельможный пан должен понимать, что государь московский не царь Мидас, умеющий одним лишь прикосновением превращать все в золото. Мне и так пришлось потратить большую часть казны на царицу и свадебные подарки. И если сейчас я проявлю такую щедрость, то не сносить мне головы.

Юрий спорить с ним не стал, однако затаил обиду. И если бы ни Марина Мнишек, он уже давно бы покинул пределы России.

После разговора с тестем Григорию не хотелось никого видеть; настроение было испорчено, все раздражало. Даже не хотелось говорить с царицей, которая в этот момент сидела перед зеркалом, примеряя новые украшения, а ее служанки готовили новое роскошное платье. Царь быстрым шагом направился в сад, где находилась конюшня. Среди породистых лошадей лишь один Черныш встретил хозяина веселым ржанием. Подойдя к любимцу, Григорий пригладил его гриву, ласково провел рукой по морде. Жеребец, играя селезенкой, стал рыть копытом землю и как-то странно толкать его в спину.

– Ну что ты? Успокойся, успокойся, – приговаривал царь, гладя его по холке, удивленный непонятным поведением коня.

Черныш, метая пронзительный взгляд карих глаз, тыкался мордой в волосы Григория, словно предчувствуя приближающуюся беду. Государь призвал к себе конюха и проговорил:

– Черныш странно себя ведет, боюсь, не заболел ли он. Проследи за ним.

– Как прикажешь, мой царь, – с поклоном произнес тот и, взяв коня под уздцы, повел обратно в конюшню. А царь тем временем раздосадованный вернулся во дворец.

Вечером как и предсказал сандомирский воевода, состоялся пышный бал, во всем дворце звучала иноземная музыка, танцевали иноземные танцы, Марина, вся в драгоценных камнях, беспечно кружилась в мазурке с панами – Григорий отказался танцевать, странное предчувствие поселилось в его душе. Устало встав с трона, он длинными коридорами отправился в комнату Ивана, дабы поговорить с ним наедине.

Молодой князь радужно принял царя, крепко обняв и поцеловав его в губы. Вместе они провели весь вечер, но даже это не помогло Григорию избавиться от чувства тревоги. Одевшись, он встал с кровати и проговорил:

– Прости, Ваня, но мне нужно идти в опочевальню своей жены, она давно ждет меня.

– Ты придешь завтра? – тихо промолвил тот и крепко сжал кисть руки царя, не желая отпускать его, из глаз князя брызгнули слезы, словно он предчувствовал, что видит Григория в последний раз.

– Ты чего? – тихо спросил царь, смахивая с его щек слезы. – Полно тебе, княже, убиваться. Завтра я снова приду к тебе, обещаю.

Иван продолжал тихо всхлипывать, видя как Григорий отворил дверь и вышел из комнаты. Дверь снова захлопнулась, поставив непреодолимую черту между ними.

Той же ночью, когда царь с царицей почевали в новом дворце, князь Василий Шуйский с именем государя сократил царскую охрану до тридцати человек, приказал открыть тюрьма и раздать преступникам топоры и мечи. Подъехав к одному из домов, Шуйский постучал в двери. Из дома вышел человек в ночной длинной рубахе. Князь сказал ему, передав мешочек:

– Собери всех, кого сможешь. Идем бить литву. А этот мешочек передай Пафнутию, пусть уезжает до поры до времени из Москвы, когда нужен будет, я его позову.

Постепенно вокруг заговорщиков собралась топа зевак, которые по его приказу ринулись в кварталы, где жили иноземцы. Вооруженные топорами, дубинами, ножами, они врывались в дома поляков, не щадя никого: ни мужчин, ни женщин, ни слуг.

В четыре часа утра прогремел набат, Москва бурлила, мало из мужчин, кто остался в доме. Въехав на черном коне на Красную площадь, держа в одной руке меч, а в другой – крест, Василий Шуйский прокричал:

– Литва собирается убить царя! Бейте ляхов!

С гиком и улюлюканьем народ ринулся в дома панов. И там, и здесь начались пожары, слышались предсмертные крики, страшная брань, кричали женщины, убегая от преследователей, но их ловили, насиловали, а потом беспощадно убивали. Алая кровь потекла по улицам рекой, обагряя каменные дороги.

Григорий спал. Ему приснился страшный сон, в котором он, одетый в тонкую рубаху стоит посреди поля, поросшего колючками. Дул сильный ветер, пронизывающий насквозь. Холод сковывал все тело. Поеживаясь, он двинулся через заросли, обдирая до крови руки и ноги. Вокруг не было ни души, он звал на помощь, но его голос тонул под порывом ветра. Постепенно ноги нащупали влажную землю – то были болотные топи. Хватаясь за колючие ветви, молодой человек почувствовал, как его затягивает вниз. Обдирая ладони до мяса, он старался спастись, но болото затянуло его по горло, он чувствовал, что задыхается и… проснулся. Вскочив на постели, Григорий долго приходил в себя, все лицо было мокрым от пота. Блуждающим взором он посмотрел в окно на улицу, где только-только начинался рассвет. Вытерев вспотевший лоб носовым платком, царь снова улегся на подушку, сердце его гулко колотилось в груди, к горлу подступила тошнота.

«Что это со мной?» – подумал он.

Рядом заворочилась Марина. Открыв глаза, она увидела перед собой бледное лицо мужа с красивыми голубыми глазами. Царица улыбнулась, любуясь красивой формой алых чувственных губ Григория.

– Как спалось, мой любимый? – проворковала она, потягиваясь всем своим гибким, стройным телом.

– Я спал хорошо, – соврал он, не желая вспоминать страшное сновидение.

– Ты весь дрожишь, – Марина взяла его руки в свои и поцеловала, вдруг раздались отдаленные крики.

– Ты слышишь? Что там происходит?

Григорий встал с постели и подошел к окну, но ничего не заметил.

– Должно быть, где-то произошел пожар, – успокоил он жену, хотя сам не был уверен в правдивости своих слов.

Тут в дверь кто-то сильно забарабанил. Царь и царица, вскочив с постели, быстро оделись. Оба были бледны от страха. В опочевальню ворвался испуганный Басманов, держа на готове меч. Позабыв склониться в поклоне, он прокричал:

– Беда, государь! Требуют твоей головы!