Чтение онлайн

– Не надо церемоний, любимая. Для меня ты навсегда останешься госпожой моего сердца.

– Ты уезжаешь, покидаешь меня, – ответила девушка и слезы разом брызгнули из ее глаз.

– Не плачь, любовь моя, не плачь! Все будет хорошо, вот увидишь. Однажды я вернусь за тобой и нашим сыном, – он слегка прикоснулся к ее округлившемуся животу и погладил его, – и заберу вас. А если Бог пошлет мне победу над Годуновым, ты станешь не только моей царицей, но и царицей всей Руси! Миллионы будут падать ниц перед тобой, ты узнаешь почет и богатство.

– Для меня ты и так победитель, мой… Димитрий, – она чуть запнулась на имени.

– Называй меня так, как ты привыкла. Лишь для тебя одной я останусь Григорием.

– Я буду ждать тебя, мой ненаглядный.

Молодой человек наклонился и поцеловал Анну в губы. На прощание он пообещал как можно скорее вернуться за ней, понимая, что это была еще одна ложь. Так он ушел, оставив ее со своей мечтой да ребенком, который должен был вот-вот родиться.

Смирной-Отрепьев мирно покачивался в седле. Его донимал сон. Голова стрельца то и дело кренилась в сторону и тогда он резко просыпался, потирал глаза и следовал дальше, нахлестая коня. Вот уже несколько дней дядя Григория ехал через леса, пробираясь к границе Литвы. В его седельной суме было припрятано царское письмо, в котором Борис Годунов разоблачает мнимого царевича, рассказывая в подробностях события в Угличе и называя нового претендента на московский престол «Расстригой» и «Юшкой Отрепьевым». Для пущего доказательства царь приказал Смирному отправиться в дальний в путь в Речь Посполитую, дабы встретиться с племянником и увезти его обратно домой.

Смирной-Отрепьев видел, как устал конь. Сделав привал на опушке леса, он стреножил коня и развел огонь, дабы согреться холодной осенней ночью.

Ветер усилился. Кроны высоких сосен покачивались под порывом, отчего становились похожими на страшных чудовищ из сказок. Над головой пролетела сова, должно быть, за добычей. Потом снова стало тихо, лишь треск горевшего костра раздавался в этом безлюдном месте.

Поеживаясь от холода, Смирной подержал руки над огнем и только затем принялся за еду. Немного перекусив, мужчина подпер подбородок ладонями и, глядя на яркое пламя, подумал: «Зачем я все это делаю? Почему так легко согласился на требование царя? Неужто я сам поклялся тогда десять лет назад Варваре, жене моего покойного брата, что их дети и мои тоже. Как, как мне решиться взглянуть в глаза родному племяннику, потрясывая правдой, что сокрыта в том письме Годунова? Что потом я скажу Варваре, когда Гришу повесят по приказу государя на Лобном месте? А казнь неминуема, ибо он считается государственным преступником. Что мне делать? Что мне делать, если Гриша умрет?»

Огонь почти догорел. Ветер разнес белый пепел по траве. Так и не заснув, Смирной то и дело видел перед внутренним взором брата Богдана, его лицо напоминало лицо Григория. Вдруг что-то надумав, стрелец вскочил на ноги и, достав из сумы завернутую бумагу, разорвал ее в клочья и бросил на остывшие угли.

– Нет! – решительно проговорил Смирной, садясь на коня. – Пусть Годунов делает со мной что хочет, а родного племянника я не выдам! – с этими словами он развернулся и поехал в обратную сторону.

Карета, запряженная рослыми статными жеребцами, подъехала к большому заложцкому дому. Навстречу из-за ворот вышел уже немолодой важный пан, одетый по последней столичной моде в гусарский костюм, украшенный позолоченными пуговицами. Хозяина дома звали Константин Вишневецкий, это был двоюродный брат Адама Вишневецкого, приглашенного из Брагина в Краков для тайной аудиенции у короля Сигизмунда.

Адам, кряхтя, вышел из кареты и направился к родственнику. Обнявшись с ним, Константин вдруг понизил голос и спросил:

– Ну и где наш княз московский?

– Сейчас увидишь.

Константин любопытно уставился на карету, из которой легко ступил на землю молодой коренастый человек в дорогом гусарском костюме зеленого цвета, который так шел ему. Его некогда длинные каштановые волосы теперь были коротко острижены на европейский манер, голубые глаза горели ярким дерзким огоньком, легкая улыбка растянула алые пухлые губы. Его лицо было красивым, и даже две темные бородавки не так бросались в глаза. Статный, молодой, красивый, гордый – таким увидел Отрепьева Константин Вишневецкий.

Хозяин пригласил жданных гостей к себе в обширный дом, окруженный со всех сторон дивным садом, в котором помимо деревьев и цветов находился небольшой фонтан. Стол ломился от явст: слуги подали телятину, приправленную в соусе, испеченные в тесте яблоки, поджаренные на вертеле куринные тушки, рыбу. Специально в честь царевича Константин приказал подать самое лучшее вино, которое у него имелось.

Григорий ел много, время от времени запивая горьковатым терпким вином, от которого свербило в носу. Но сколько бы он ни выпел, всегда оставался трезвым. Его галантные манеры, то, как он держал вилку и нож, не могли не привлечь внимания Урсулу, супругу Константина. Восседая подле мужа за одним столом с мужчинами, привлекательная панночка то и дело бросала кокетливый взгляд на молодого русского царевича, который густо краснел от смущения. Григорю, воспитанному в лучших русских традициях, в которых женщины и мужчины всегда находились отдельно друг от друга, было немного неловко из-за присутствия женщины, да к тому же с непокрытой головой.

За ужином братья Вишневецкие решили как можно скорее встретиться с королем Сигизмундом и окончательно все решить, а до этого, проговорил Константин, я устрою бал по случаю приезда гостя, на котором он познакомиться с другими вельможными панами.

Стояла морозная ноябрьская ночь. И хотя снега не было, гости входили в дом, закутанные в длинные шерстяные плащи. Константин и Адам радостно приветствовали приглашенных. Паны, разодетые в красивые гусарские костюмы с длинными рукавами, дамы в широких французских платьях, блестящие драгоценными камнями – все пришли поглазеть на московского царевича, который скромно стоял поотдаль и внимательно глядел на гостей. Его лицо было угрюмым и сосредоточенным, сердце гулко билось в груди от волнения, и когда к нему обратился пан Константин, то не сразу расслышал вопрос.

– Князь Димитрий, князь Димитрий, с вами все хорошо? – осведомился пан, желая скрыть смущение от невнимательности «господарчика».

– Да… да, вельможный пан, со мной все хорошо, – смущенно, запинаясь, ответил Григорий.

– Может быть, у вас голова болит? Мне позвать за лекарем?

– Нет-нет, я здоров, спасибо.

Адам, решив сгладить обстановку, пригласил «царевича» поближе познакомиться с гостями, которые только и ждали мгновения, когда сам московитянин соизволит поприветствовать их.

– Это пан Острожевский, – сказал Адам и указал на полного, средних лет мужчину с большими темными усами и серыми глазами.

Григорий кивком головы поприветствовал вельможного пана.

– А это чета Маговских: пан Ян Маговский и панна Виолетта Маговская.

– Очень приятно, – молодой человек галантно кивнул головой и слегка улыбнулся.

Так прошло полчаса, пока юноша не узнал каждого гостя, как кого зовут и откуда родом. Раньше, в детстве, он так мечтал побывать на балу, потанцевать в паре с красивой дамой, ему чудилось, будто бал – это необыкновенное чудо, в котором нет места для грусти; сейчас же его съедала тоска – нет, не о таком бале грезил он, все было полно чванства, лицемерных улыбок и фальшивых комплиментов. Григорий ощущал на себя их насмешливые взгляды, ухмылки: для европейцев он даже в гусарском костюме оставался диким москалем и еретиком-схизматиком. Молодой человек уже решил было удалиться под каким-нибудь предлогом, дабы не чувствовать себя скованным на балу, как вдруг к нему подошел Константин и, взяв под руку, подвел к пожилому мужчине с редкими седыми волосами, короткими усами, торчащих из-под большого прямого носа, его темные близко посаженные глаза глядели так, словно видели человека на сквозь. От этого пристально взгляда «царевич» внутри съежился и похолодел, немного отступив на шаг, что не ускользнуло от незнакомца.