Грешки
Шрифт:
— Очень мило с твоей стороны, — заметила Тори и улыбнулась Алексу:
— Но ты, дорогой, даже не мечтай об этом.
— Картер пишет книгу, — восторженно сообщила Пенни. — Дорогой, расскажи им о ней.
— Эта книга, — самодовольно напыжившись, начал Картер, — не для широкого круга читателей в отличие от твоих бродвейских тру-ля-ля, Алекс. — Он улыбнулся, давая понять, что это шутка. — Я написал биографию одного малоизвестного американского поэта девятнадцатого века Артура Торнтона.
Алекс расхохотался:
— Цикл стихов «Боярышник»! — Он с удовольствием заметил кислую мину Картера.
— Да… это наиболее известный его сборник, — нехотя согласился Картер.
— Кто бы подумал — Артур Торнтон, старая задница из Плезентвиля! Однажды в Йеле мы устроили вечер под девизом «Самые худшие американские поэты читают свои худшие стихи». Я играл роль Торнтона.
Как там у него: «Принеси мне свежего навоза, я удобрю им свои поля. На них появятся нежные всходы…»
Так, что ли, Картер?
— Алекс, — оборвала мужа Тори, — не подашь ли сыр и яблоки?
— Сию минуту. Я потрясен известием, что Картер эксгумировал труп старика Торнтона.
— Он все-таки заметная фигура. — Картер едва сдерживал раздражение. — Однако никто еще не писал его биографию.
— Почему бы это? — Алекс рассмеялся, хотя прекрасно видел, какие испепеляющие взгляды бросали на него Тори и Пенни, и знал, что поплатится за свое поведение. Остановиться он не мог: это доставляло ему огромное удовольствие. В последние годы ему приходилось слишком часто терпеть общество Картера и Пенни, он был сыт ими по горло. — Картер, на сей раз ты увяз по уши.
— Алекс хочет сказать, что тебе предстоит огромная работа, — поспешно пояснила Тори.
— Как бы не так! — Алекса охватило раздражение. — Я хотел сказать именно то, что сказал. Артур Торнтон — посмешище.
— Едва ли я соглашусь с тобой, — обиделся писатель.
— Картер, уже поздно. — Пенни улыбнулась подруге. — Мы должны отпустить няню.
— Не понимаю, какая муха тебя укусила, Алекс, — возмущенно выговаривала ему Тори, убирая со стола. — Ты вел себя грубо с беднягой Картером. Они вовсе не спешили отпустить няню. Сейчас всего половина десятого.
— Сейчас позднее, чем он думал, — многозначительно заметил Алекс, наливая себе бренди. — Выпьешь?
— Ты знаешь, что у Пенни не все гладко. Мы должны поддержать инициативу Картера…
— Не желаю поддерживать инициативу Картера.
— Ты понимаешь, о чем я. Согласна, у него мания величия, но Пенни без ума от мужа, а она моя лучшая подруга. Спрашивается: ради чего я их приглашаю? Хочу на нашем примере показать, что такое счастливая семья.
— Вот как? И что же это такое? — тихо пробормотал Алекс, но Тори услышала его.
— Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? — Тори с грохотом поставила на стол тарелки.
— Скажи, Тори, ты счастлива?
— Конечно, странный вопрос. — Она помолчала. — А ты разве нет?
Алекс смотрел в окно на Центральный парк.
— Не знаю. Я стараюсь не думать об этом. — Он отхлебнул бренди и повернулся к жене. — Я, драматург, за семь лет не написал ни одного разумного диалога!
— Не скромничай, дорогой. В агентстве ты лучший текстовик.
— Допустим. Но ты же понимаешь, о чем я!
Тори потеряла терпение:
— Что я слышу? Ты и твои пьесы! Нельзя же, как футбольный кумир из школьной команды, всю жизнь вспоминать тот великолепный матч и свой звездный час!
Посмотри правде в глаза, дорогой. Ты теперь живешь в реальном мире.
— Что ты называешь реальным миром? Рекламу?
«Теперь я нашел кое-что получше, чем „Фэйри“ — это „новый Фэйри“?
— Да! За работу тебе платят неплохие деньги. Я тоже работаю в этом мире, и мне не нравится, что ты всегда презрительно отзываешься об этой работе. Я люблю тебя, Алекс, но ведь в драматургии ты не был Шекспиром, верно? На твоем счету всего восемь пьес, причем ни одна из них не поставлена на Бродвее, а все они вместе продержались на сцене всего четыре недели.
— Четыре месяца!
— В Йеле ты считался самым замечательным и умным драматургом. Но за его пределами? Что-то не видно ни лавровых венков, ни фейерверков.
— Значит, по-твоему, я живу прошлой славой?
— Да! Я только и слышу о том, как ты был счастлив до встречи со мной. Твои пьесы… Лидия… Джуно… И эта ваша идиллия в Париже. Я читала пьесу, над которой ты работал пару лет назад. Она о твоей жизни с этими двумя… мерзавками!
— Ты ее прочла?
— Конечно! Она ведь не была под замком! И я почувствовала, что обречена вечно конкурировать с этими двумя прекрасными призраками из твоего прошлого.
Впрочем, и настоящего тоже, потому что они и теперь не оставляют тебя в покое. Джуно пишет тебе душераздирающие письма о крушении своего брака… Лидия звонит пьяная посреди ночи и рассказывает о своих бедах…
— Ради Бога, остановись. Ведь они мои друзья.
— Они больше, чем друзья! Ты должен что-то предпринять, Алекс. Ты действительно живешь в прошлом.
А я здесь, в сегодняшнем дне, в 1982 году.
— Тори, — вздохнул он. — Я не говорю, что несчастлив с тобой. Но все остальное в моей жизни не складывается. В моей душе пустота, хотя мне тридцать два года.
Пора бы уж либо что-то сделать, либо расписаться в собственном бессилии и смириться с действительностью. Я ухожу из агентства и снова начну писать пьесы.
— Ах, дорогой! — Тори все больше раздражалась. — Если уж ты без этого не можешь, то занимайся драматургией в свободное время.
— Где оно, свободное время? У тебя на каждый вечер недели что-нибудь запланировано, а на уик-энды мы уезжаем. Я не могу писать пьесы урывками.
— Не можешь или не хочешь?
— Ладно! Не хочу. Я должен изменить свою жизнь, пока она не изменила меня.