Чтение онлайн

– Короче говоря, вы ожидаете второго пришествия, – уточнил метростроевец. – Грань, то есть адские врата, могут быть разрушены только при этом условии.

– Не обязательно. Спаситель может незримо подвигнуть на святое дело своего избранника.

– Каковым Кузьма Индикоплав, конечно, являться не может… Я правильно понимаю?

– Боже упаси! – Светляки дружно перекрестились. – Избранник должен сначала прославиться своей праведностью и подвигами веры. Но сопровождать его в пути Кузьме Индикоплаву не возбраняется.

– Скажите, а как, по-вашему, до Грани можно дотронуться? Она зрима, осязаема? Ведь медные створки и железные вереи – это так… для красного словца.

– Про то нам ничего не ведомо. Дальше Торжища ни один из наших братьев не ходил.

– Ответ понятен. Спасибо… А что скажут наши дорогие гости, возлюбившие мрак? – Начальник планового отдела покосился на темнушников.

– Сам сначала скажи! – ответил за всех папа Клин. – Знаем мы ваши хитрые уловочки. Все, что надо, выведаете, а нам потом кукиш покажете.

– Скажем, почему же не сказать. – Метростроевец старательно демонстрировал дружелюбие. – От соседей у нас секретов нет. Хотя ваше недоверие, прямо скажу, оскорбительно… Начальник оргмассового отдела, доложите все, что нам известно о Грани.

– Этот вопрос не я курирую. – Человек с лицом плоским как сковородка невольно втянул голову в плечи.

– А кто?

– Начальник отдела техники безопасности.

– Разве? – Начальник планового отдела нахмурился. – У него своих забот достаточно. Наше упущение… Ладно, пусть доложит он.

Прежде чем приступить к докладу, Герасим Иванович Змей исподлобья глянул на Кузьму, словно хотел предостеречь от какого-нибудь безрассудного поступка.

– Понятие «Грань» возникло спустя несколько месяцев после Черной Субботы, когда стало ясно, что между миром подземным и миром надземным существует какая-то непреодолимая преграда, – начал Змей подчеркнуто безразличным тоном. – К тому времени во всех технологических, воздухозаборных и аварийных шахтах уже появились плотные пробки из мха-костолома. О кратком предшествующем периоде, когда выход на поверхность был, условно говоря, доступен каждому, известно немного. Существует объяснение, записанное со слов одного рабочего, пытавшегося покинуть туннель метрополитена в воскресенье, то есть уже на следующий день после катастрофы. С вашего позволения я зачитаю этот документ.

Листки с рукописным текстом он держал чуть на отлете, словно бы страдал дальнозоркостью, а чтение сопровождал своими собственными скупыми комментариями.

Документ этот был действительно уникальный, поскольку содержал показания единственного в своем роде очевидца, упомянутого не только по фамилии, но и полным именем – Александр Васильевич Лашнец.

Был этот Лашнец не простым рабочим, а бригадиром монтажников, обкладывавших стены туннеля железобетонными тюбингами. Естественно, что все подземные стежки-дорожки он знал как свои пять пальцев. Причина, погнавшая Лашнеца и троих его ближайших приятелей на поверхность, была самая обыденная – похмелье или, говоря по-научному, абстинентный синдром (за ночь бригада выпила все, что накануне запасла в честь субботника, да еще у буфетчицы выклянчили пару пузырей).

Зная, что главный выход, где уже смонтированы эскалаторы, тщательно охраняется милицией, Лашнец со товарищи решили воспользоваться находящимся в сторонке наклонным шахтным стволом, предназначенным для подачи наверх скипов – вагонеток с выработанной породой. От временного копра, прикрывающего шахту сверху, до ближайшего гастронома было десять минут нормальной ходьбы или пять минут рысцой.

Подъем предстоял довольно сложный, и ради безопасности все четверо на манер альпинистов обвязались одной длинной веревкой. Лашнец шел в связке последним, и, возможно, поэтому собранные на опохмелку деньги (весьма немалые) были доверены именно ему.

Паче чаяния, до поверхности добрались без всяких приключений, только на последних метрах появилась слабость, одышка и головокружение – сказывалась, наверное, бурно проведенная ночь.

Скоро Лашнец разглядел устье шахтного ствола, раньше открывавшее вид на внутреннее устройство копра, а теперь сплошь затянутое чем-то похожим на густой туман или даже на дым.

Монтажник, шагавший в связке первым, смело вступил в эту субстанцию, хоть и эфемерную на вид, но на деле оказавшуюся довольно густой. По словам Лашнеца, он был похож на человека, попавшего в трясину и руками разгребавшего перед собой болотную жижу.

Один за другим в странном тумане исчезли все спутники Лашнеца. Ему самому вдруг стало дурно (до устья ствола оставалось всего шагов семь-восемь). Опасаясь, как бы не сорваться вниз, он прилег на настил шахты и вцепился в какие-то поручни. Возможно, дело не обошлось без кратковременной потери сознания, потому что несколько важных мгновений просто выпало из его памяти.

Очнувшись, Лашнец увидел, что веревка свободно уходит в туман. Это могло означать только одно – спутники его, достигнув копра, остановились. На крики бригадира никто не отзывался. Попытка вытравить веревку назад успехом не увенчалась – как-никак, а каждый монтажник в полном рабочем снаряжении весил не меньше центнера.

Время шло, а ничего не менялось. Туман (или дым) был по-прежнему неподвижен и все больше напоминал Лажнецу снежный сугроб, наметенный снаружи в распахнутую дверь. Друзья продолжали играть в молчанку, что раньше им было совершенно не свойственно, а веревка если и подавалась назад, то всего на сантиметр-два за каждый рывок.

Судя по предыдущему тексту, Лашнец был мужиком отнюдь не робкого десятка, прошедшим пресловутые огонь, воду и медные трубы как в прямом, так и в обратном направлении. Однако внезапно навалившийся страх был таким леденящим, таким забористым, что, отвязав веревку, он стал торопливо спускаться вниз, бросив тем самым друзей на произвол судьбы. (За этот поступок он впоследствии беспрестанно корил себя.)

Страх вцепился в него так сильно, что на последних метрах пути Лашнец не удержался на крутом трапе и сорвался в шахтный ствол, сломав при этом ключицу и обе ноги.

Получив в санчасти первую помощь, включавшую и укол морфия, он в спасительное забытье не впал, а вызвал начальника участка, которому и поведал свою трагическую историю, позднее перенесенную на бумагу. Оставшиеся без применения деньги были переданы главному бухгалтеру по приходному ордеру, составленному от руки на листке, вырванном из записной книжки.