Чтение онлайн

– Кто умер-то?

– Да я его не знаю совсем, я его раньше и не видел. Пришел с прогулки, а он лежит. Я полицию вызвал, я вас вызвал. Думал, он совсем мертвый, а сейчас, перед тем как вы пришли, вроде пошевелился. Посмотрите, может, он еще жив?

– Где он, не вижу.

– Да вот же, доктор. – Мужичок бросился к дивану и затеребил аккуратно сложенное одеяло. – Вы гляньте, может, ему еще можно чем помочь? Вдруг удастся спасти?

Он продолжал горевать перед пустым диваном. Так. Приехали. Псих? Вряд ли. Что тогда? А-а, вон батарея пустых бутылок под радиатором отопления. Пьян? Нет. Запаха не слыхать.

– Как попил-погулял, друг?

– При чем тут это? Вы посмотрите, он точно умер?

– Умер, умер. Ему уже не поможешь. Помогать теперь тебе надо. Долго пил?

– Недель с пару. Но я уже три дня во рту капли не держал!

Все точно. Делирий, а в просторечии «белая горячка», развивается вовсе не в моменты страшного перепития, как полагают многие. Она начинается на третий день воздержания (плюс-минус денек в зависимости от здоровья), обыкновенно в сумерках – когда вечереет или под утро. Данный кадр либо отклоняется от нормы, либо просто не проявил еще себя в должной степени. Ах ты, черт! Браслетки-то в машине! Где была моя голова, когда я, почистив их, назад в карман не положил?!

Я обшарил взглядом комнату, пытаясь обнаружить что-либо подходящее для того, чтобы связать алкаша. И ничего не нашел. Мужик-то хоть и маленький, да жилистый. Если начнет сопротивляться, в одиночку до машины дотащить его будет проблематично. Глянь-ка, понял, что что-то не так.

– Друг, слышь, ты не думай, что это я его убил. Я его знать не знаю. Меня не обвинят? Ответь, кто сказал, что я убил?

– Никто ничего не сказал. Я тебя ни в чем не обвиняю.

Ага, вот выход! Сейчас я его в автомобиль-то и заманю.

– Брат, оно тебе надо, чтобы у тебя в квартире труп лежал?

– Да вы что! Деньте его куда-нибудь.

– А ты поможешь носилки нести? Если поможешь, увезу.

– Помогу, помогу, только заберите. А то вон за стеной говорят: «У него в квартире труп».

– Тогда я пошел за носилками.

План прост: принести носилки, погрузить на них одеяло, и пусть клиент помогает тащить до машины. А остальное уже дело техники. Заручившись согласием клиента, двинулся к выходу В дверь постучали. На пороге стоял молодой офицер полиции. Слава богу!

– У вас наручники с собой? – спросил я, понизив голос.

– Нет, а в чем дело?

Я сжато обрисовал в чем.

– Ну, вдвоем-то мы его и так дотащим.

Пьяница заметил наши перешептывания и занервничал:

– Почему вы меня обвиняете? Я не убивал его!

Сообразительный офицер тут же сориентировался в ситуации:

– Никто тебя не обвиняет. Нужно просто проехать с нами, дать показания.

– Проехать? На расстрел?!!

– Не переживай, просто так у нас не расстреливают. Мы тебя будем судить справедливым судом. С присяжными, с адвокатом. Как по закону положено.

– Правда? – Алкоголик подуспокоился.

– Правда, правда, – заверил офицер, с видимым трудом подавляя смех.

Мы прошествовали к машине стандартным строем – впереди я, потом больной, сзади полицейский, – так, чтобы по возможности предупредить попытку к бегству. Такое построение отработано годами, если не веками. Надо же, другой мир, другая жизнь, а полицейский понимает меня без слов. Есть, видимо, вещи, не меняющиеся нигде.

У автомобиля клиента поджидало жестокое разочарование. Вместо желанной доставки пред очи справедливого суда он стал жертвой совершеннейшего произвола. Не успел бедолага сказать «мяу», как оказался крепко перехваченным выше локтей прочнейшей парашютной стропой. Я легонько потянул за конец, и локти связуемого сошлись чуть ли не у лопаток. Парочку узлов увенчал сверху кокетливый бантик, и офицер, поняв, что здесь уже справятся и без него, молодцевато козырнул и отправился по своим нелегким делам.

Попытки протеста со стороны родимого были пресечены демонстрацией оному внушительной резиновой палки, извлеченной из-под сиденья. Мужичок заткнулся, погрузившись в тяжкие думы о несправедливости жизни. От алкогольного делирия его, безусловно, излечат. Но я сильно подозреваю, что за помощью к полиции он обращаться теперь не станет, что бы там с ним ни произошло. Равно как и к «Скорой».

Люси, восседая на приспущенном стекле кабины, заинтересованно наблюдала за нашими телодвижениями. Хлопнула дверца салона, лишенная изнутри ручек, и мышка полюбопытствовала:

– У тебя не чрезмерно ли шустрый труп?

– Да есть такое дело.

– И что же теперь, в морг его?

Алкоголик застонал, окончательно уверившись в самых страшных своих подозрениях, но вслух протестовать не решился, памятуя о дубинке.

– Да нет, в роддом.

– Роддом?

– Ну да. Род. Дом. Родной дом. Где ему, болезному, дом родной?

До водителя дошло.

– Это что ж, опять в психушку? – взвыл Нилыч.

– А счастье было так близко! – подытожила Люси, карабкаясь по рукаву на свое место.

Автомобиль выписал на асфальте замысловатую петлю и лег на обратный курс.

Глава девятая

Гараж полупуст. Народ трудится помаленьку. В диспетчерской притушены лампы, диспетчер дремлет, подперев щеку рукой, под успокаивающее потрескивание радиостанции. Под дверью старшего врача-полоска света, придающая ползущим через нее клубам табачного дыма причудливый вид. Там, за дверью, Павел Юрьевич, должно быть, приканчивает неисчислимые кружки крепчайшего чая с целью промывки усталых мозговых извилин, засоренных всей той чушью, что понаписали линейные.

Ему, несчастному, по скупым и подчас малограмотным описаниям требуется уяснить, что же было с больным, соответствует ли случившемуся поставленный диагноз, а поставленному диагнозу – лечение. Да своевременно вставлять пистон за все огрехи – дабы учились работать и не чудили сверх меры.

Шлепаю на стол диспетчеру толстую пачку отписанных карт – наши отчеты за несколько проведенных на колесах суток. Диспетчер со вздохом тянет к себе журналы регистрации вызовов – вносить в них время, диагнозы и сведения о том, куда дели больных.