Грань креста
Шрифт:
– Зря ты это затеваешь… – вздохнул я.
Клиент взглянул мне в глаза, открыл рот, чтобы что-то крикнуть, и тихо закрыл его. Не знаю уж, что он прочитал в моем взоре, но руки его понуро опустились, расслабли, обмякли, безвольно выпустили из пальцев приклад. Винчестер грохнулся на цветастое шерстяное покрытие пола.
– Напрыгался? – зевнув, поинтересовался я. – Ну, пошли.
Начальница была готова лопнуть, как полная ампула в печке, от гнева. Даже шерсть ее встала дыбом. Хвост наотмашь колошматил по жести капота.
– Шурка, я откажусь с тобой работать! Вали на линию вкалывать! Мне не нужен дохлый фельдшер! Труп мало того что воняет, так еще и ящик носить не может!
– Не может, говоришь… А я что делаю?
– Что ты сказал?!
– Ничего. Прости. Устал, наверное.
Я выловил из-за кислородного баллона склянку с виски. Скрутил пробочку. Сделал большой глоток, сплюнул на пол. Закрутив аккуратно, убрал на место. Закурил.
Мышка, насупясь, следила за моими манипуляциями. Дернула ушками:
– Не нравишься ты мне что-то последнее время, парень.
– Ты думаешь, я себе нравлюсь…
А сырая хмарь после твоего отлета на много дней сменилась ясным синим небом и почти летним ласковым теплом. Только не радовало меня солнышко становилось еще хуже. Да и обманчиво солнце осени – холодно уже ночами, и копится в низинах тяжелый сырой туман.
Недолго допекал я семью своим необъяснимым для них депрессивным настроением после расставания с тобой – на дежурстве, возвращаясь из далекой областной больницы, въехал в такую вот густую пелену тумана, и он поглотил меня, унеся из мира моей семьи, из мира моей любви, моего пропавшего счастья…
Патрик нацелился выбивать дверь плечом, но, вовремя заметив, что она открывается наружу, одумался.
– Ну, что теперь? Уехать же мы не можем.
– Да уж куда тут уедешь! Зав. отделением персонально заявку давал, черт его дери вместе с его разлюбезным психом!
– Ладно, не мытьем, так катаньем.
Я сбегал в машину за автоматом, оставив Рат дозваниваться в полицию вызвать их опечатать после взлома квартиру. Стук вибрирующего в моих руках оружия и гуд металла замка под ударами пуль больше всего напоминали работу по асфальту отбойным молотком. Замок продержался недолго, лопнув с дребезжащим звоном, и пилот рывком распахнул дверь, едва не набив мне шишку.
– Я никуда с вами не пойду!
Опять «не пойду»! Третий за день! Да сколько ж это будет продолжаться?!
Окружающую нас грязь затхлого жилища душевнобольного затянула красная пелена. Ребристый кожух тяжелого ствола «песчаника» гулко хлопнулся мне в ладонь. Затрещал флажок предохранителя, опускаясь со стопора щелчок за щелчком: Одиночные… Короткие очереди… Непрерывный огонь… Уперся в выступ ограничителя.
Указательный палец нащупал спусковой крючок. Почему он в сечении трехгранный? Разве плоский будет не удобнее? Мягко повел назад…
Я очнулся со страшной головной болью. Люси, шипя и извергая ругательства, щекотно бегала по моей башке, кутая ее в целый ворох бинта. Бумажного цвета больной с мокрыми между ног портками забился в угол, выпучив глаза и зажав коленями трясущиеся ладони уже закованных в железо рук. Не слишком отличающийся от него видом водитель шумно хлебал воду прямо из-под крана, отбивая на распылителе зубами чечетку.
Опираясь о стену, поднимаюсь. Замахиваюсь ногой, чтобы пнуть супостата.
– Оставь его, – вмешалась начальница, – он не виноват. Это Патрик.
– Как?! – задохнулся я.
– Шура, ты бы убил клиента. У нас не было выхода.
Я закашлялся. Патрик оторвался от крана. С лиловых его губ неопрятно падали хлорированные капли.
– Ш-Шура, г-госпожа Рат не права. В-вы не звереете. Вы уже озверели.
Похолодало. Сгорели яркие мотыльки листопада в осенних садах. Растопырили ребра скелеты озябших деревьев, покрывшись утренним серебром, потемнела трава. Лишь сирень у моего окна не сбросила лист, и он обвис зеленый под белым.
Жгли по первому снегу старые карты вызовов. И твои. И мои. Может быть, мы заполняли их, сидя друг против друга? О чем говорили мы, закончив писать? Как я смотрел на тебя? Что думал? Жгли…
Горький символ… Чей-то страх и боль, страдания и ужас смерти, килограммы человеческого горя летели по ветру клочьями жирной липкой сажи. Тысячи часов работы, неисчислимые версты дорог, океан бессонницы и усталости, ведра истраченных лекарств – все трещало в рыжем дымном костре.
В пепел превращались сотни чужих и наших судеб, обещаний, несбывшихся надежд. Жгли старые карты…
Толстые кипы бумаги горели плохо, сопротивлялись огню, пытаясь отсрочить неминуемую гибель, как пытается отсрочить смерть безнадежный больной, цепляясь из последних сил за каждый вздох, каждый удар сердца.
Несколько листочков, взмахнув опаленными крыльями, взлетели над пламенем. Я поймал один. В графе «вызов выполняли» стояло твое имя. Зачем-то сложив пополам, засунул, пачкая сажей халат, поглубже в карман.
Сколь же ты была мне необходима, оказывается! Даже и не представлял, что настолько. Похоже, все мое восприятие мира последние месяцы происходило через розовые очки твоего присутствия. Тебя не стало, очки разбились, и мир предстал мне таким, каков он есть.
А он, оказывается, вовсе не светел и удивителен – напротив, скучен, грязен и убог. Как и прежде. Я не хочу, чтобы было так! Верните мне мои очки!
А чумазый механик, надзиравший за костром, швырял в огонь все новые и новые карты…
Глава окончательная
Последний труп выглядел ужаснее всех предыдущих. Истерзанное худенькое тело окостенело скрючилось под стеной столярки.
Ее изнасиловали, использовав для этого включенную электродрель. Кабель черной змеей тянется из дверей мастерской, петляя по окровавленной земле. На длинном сверле инструмента намотаны пористые сине-красные лоскуты. Снова беременная… И срок был солидный – в каше перемолотых внутренностей видны части изрубленного в куски плода.