Чтение онлайн

– Папье-маше, - шепнул с ожесточением.

Каким-то неуловимым движением он вскрыл дверь с латунной пластинкой и направился в кладовку. В кладовке было темно - лампочка за ненадобностью давно сгорела. Он побежал на кухню, взял спички и вернулся в чулан.

– Ты чего там ищешь?
– послышался голос за спиной инженера.

На-ка, посвети, а я посмотрю, - инженер протянул спички Гоголю-Моголю.

Гоголь-Моголь покорно поднял источник света над головой инженера.

– Никого нет, - развел руками инженер.

– А кто должен быть?
– удивленно спросил утопист.

– Он, - многозначительно пояснил инженер и принялся рыться на полках. Наконец нашел. Это оказался старый кожанный ремень. Богданов попробовал на прочность, пытаясь его растянуть - настоящий.

– На, возьми, - он протянул ремень Гоголю-Моголю.
– Или нет - я лучше выброшу.

Инженер пошел на кухню и там сунул находку в мусоропровод. Гоголь-Моголь неотрывно следовал за товарищем. Тот покончив с ремнем, вымыл тщательно руки и наконец взглянул на гостя.

– Ты как здесь оказался?

– Дверь открыта.

– Ну, ну, - только и сказал Богданов.

– Мне Лена насоветовала: зайди, мол, проведай. Вот витаминчиков принес, - Гоголь-Моголь протянул килограмм антоновских яблок.

– Зачем тратился? Спасибо, конечно, но при моей болезни разве яблочками вылечишься?
– инженер взял одно яблоко и принялся его нюхать.

– Да брось - какая твоя болезнь, так, переутомление. А отчего переутомление? Как раз от недостатка витаминов. Ты не нюхай, а ешь, в них железа много, нам как раз железа не хватает. Размягчаемся, нервничаем, на всякие второстепенные факторы здоровье гробим...
– Гоголь-Моголь умолк, почувствовав, что клонит не туда и решив как-то развлечь друга рассказал историю.

– Ох и случай сегодня приключился. Сколько работаю в метро, а такого не припомню. Въезжаем с моста на станцию, смотрю - мужик один на самом краю платформы стоит. Мне еще напарник крикнул: "Глянь - чудило, как стоит!" Я, конечно, просигналил на всякий случай. Мне даже показалось отступил мужик. А когда остановилсь, слышу - шум, гам, дежурный флажок подняла. Представляешь, Коля, этот человек таки свалился. Ударило его сильно, кровища. Нам рассуловитаь некогда, расписание... Скончался бедняга...

– Погиб?
– переспросил инженер.

– Убился насмерть.

– Как он выглядел?

– Ничего особенного, пожилой, интеллигент.

– Нет, я имею ввиду - там, на платформе - как он?

Гоголь-Моголь удивленно посмотрел на инженера.

– Я не рассматривал. Вообще не люблю мертвых.

– Значит, умер?

– Да, -как-то неуверенно сказал Гоголь-Моголь. Ему опять показалось, будто опять заехал не туда.
– Не думай о нем, это я, старый дурак, несу черт те знает чего, нашел о чем рассказывать, но сам понимаешь, такой случай редкий. Жалко его, конечно, жил себе человек, мечтал, планы строил...
– утопист взял яболоко и с треском надкусил. Давно забытый вкус напомнил о других временах года.

– Эх, когда эта проклятая зима кончится?

– Зима?
– встрепенулся инженер, - Разве сейчас на улице зима?

– А чем наша весна не зима?

– Тяжело мне, Гоголь. Ты не уходи, ладно?
– попросил Богданов с мольбой глядя на товарища.

– Я и не собирался, не волнуйся. Сейчас чайку попьем. Давай-ка поставлю.
– Гоголь-Моголь налил в чайник воды и зажег теми же спичками плиту.
– Не грусти, - продолжал успокаивать утопист, черт с ним, с этим ученым собранием. Ты свое дело сделал, а истина рано или поздно сторонников найдет себе. Главное, знай работай дальше для блага отечества ведь ты талант, Коля, пойми, прочувствуй, а с талантом везде хорошо.

Инженер было запроотестовал, но Гоголь не дал ему и слова сказать.

– Знаю, знаю, начнешь сейчас скромничать, отказываться, мол какой я гений, а я и спорить не буду, меня агитировать не надо, я уж пожил среди людей, разобрался - что к чему. Меня теперь не проведешь. А то распишут - и такой и сякой, и все он предвидел, и все понимал по-особому, и в детстве на скрипке играл, и черт-те как не по-нашему мозги у него устроены. Чепуха. Просто мужик был нормальный, понимал все как надо, не приспосабливался, и сам не навязывался, и взглядов своих не навязывал. Жаль только - немного таких людей. А почему? Потому что не верят в себя, думают, чего бы такого на себя напялить, какую такую гримасу состроить, чтоб остальные в нем необычайные приемущества заподозрили. Вот и ходят в масках с каменными лицами. Так и разыгрывают театр. Тот певец вылезет на сцену, глаза выпучит, щеки раздует, ручонками машет, ля-ля-ля - одним словом, стальное горло. А копни его поглубже - все в себе поломал, жалко даже. Потому и придумывают: стили, течения, жанры. Чтоб каждому зверьку по клетке, а каждому царьку по государству, хочь и маленькое, а свое. Нет бы сказать просто, что все дрянь, чепуха, выверт. Ты понимаешь, Коля, не верят в себя, обидно. Я не знаю, кто это придумал, зачем? Другие из зала смотрят, да и я так могу, думают, даже лучше, раздувать щеки и к тому же ушами двигать.

– Больно строг ты к людям, - упрекнул инженер.

– Время строгое наступает, контрольный опыт начался, эпоха проверяемости. Еще пару сотен лет - и баста, поезд дальше не пойдет, просим освободить вагоны!

– Что за проверяемость и кто опыт ставит?
– спросил с напряжением инженер.

– Кто?
– переспросил утопист, не понимая, какие тут могут быть затруднения.
– Ты, например, я, все мы. Вот пришел бы, например, тыщу лет назад человек и объявил: все вокруг субстанция воды и пламени. Поди его опровергни. Ведь он на слова наплюет, акргументы растопчет, мол, верую и все тут. Еще и филосовскую школу организует, последышей читать-писать по-своему научит. Они ж еще тыщу лет процветать будут, потому как проверить некому. Сейчас, конечно, по такому вопросу сомнений нет. Конечно, теперь с водой и пламенем никто и не суется, сейчас ветвистее накручивают. Какая-нибудь всеобщая классификация населения годков сто продеражться только и сможет, а потом розог пропишут. Тут и выяснится, что есть объективная потребность, а что графомания. Тогда уж двигай не двигай ушами - бестолку, катись на свалку истории, здесь и выйдут наперед нормальные люди, которым прикидываться противно.

– Ох, не знаю, как тыщу лет назад, а сейчас вода и пламень оченно злободневны.

Гоголь-Моголь в недоумении принялся тереть длинный нос.

– В каком смысле?

– В смысле, что чайник кипит, - инженер улыбнулся.

Настроение инженера пошло на поправку. Беспредметные шараханья товарища, его смелые экскурсы в историю возымели самое благотворное влияние на самочувствие Богданова. Проклятый город с неестественной растительностью покрывался налетом критического реализма и уходил на второй план. Гоголь-Моголь любил рассуждать, а инженер любил его слушать. Вообще инженер любил рассказчиков. Здесь была привычка, здесь было преклонение, почти святое, приобретенное за долгие годы невольного общения.

– Как твой трактат о всеобщем равнодействии?
– подогрел инженер друга.

Гоголь-Моголь бросил заваривать чай.

– Ооо, бомба! Только тяжело идет, статистических данных не хватает.

– Но ты давай поспешай, - приободрил Богданов.

– А куда спешить? Я уже опоздал, теперь лет через сто только и напечатают. Ладно, чего жаловаться, - Гоголь вяло махнул рукой.
– Пятнадцать лет писал, и еще пятнадцать попишу. Но все равно - бомба. У меня тут такие мотивы появились - пальчики оближешь, сейчас пишу главу: идея, как оружие массового уничтожения.