Чтение онлайн

— Ну да, то есть он, руками вашего сиятельства. Я, как адвокат, хорошо запомнил эту истину. Вацдорф вскружил голову графине.

— Пожалуйста, нечего меня учить в этих делах, — ответил Сулковский. — Знаю я сам, что делаю, и никто из вас не понимает, как я твердо стою.

— Разве я могу в этом сомневаться? — кланяясь, сухо произнес Людовици.

Однако этот короткий разговор глубоко врезался в память Сулковского. Граф давно не доверял Брюлю, но скрывал это подозрение даже от такого доверенного лица, каким был Людовици. Особенно ему казалось подозрительным то, что Брюль всегда безотлучно находится при Фридрихе-Августе, везде сопутствует ему, а между тем принц свыкался с его лицом. Отсутствие Брюля становилось для него заметным, и он сейчас же осведомлялся о нем; видно было, что он привыкает к нему, но все-таки Сулковский не допускал того, что ему угрожает какая-либо опасность; но он не хотел иметь соперников, потому что был завистлив и жаждал милости исключительно только для себя.

— Брюля следует удалить, — решил он, — а предлог легко найти. В тот же день после обеда принц, по обыкновению, вернулся

в свои комнаты, сейчас же переоделся в халат и, сев в кресло, закурил трубку. Сулковский уже занимал свое обычное место. На этот раз он что-то принес с собою; в переднюю за ним внесли таинственный пакет, который он, приняв от лакея, сам внес в комнату принца.

Во время путешествия по Италии Фридрих близко познакомился со всеми лучшими произведениями итальянской живописи; он жаждал походить на своего отца и перенял страсть от него к музыке, охоте, театру, ярмаркам, например, бывавшей в Лейпциге, он также чрезвычайно любил картины и другие произведения искусства. Везде он старался приобретать картины, со страстностью любовался ими и обогащал Дрезденскую картинную галерею; начало ей было положено при Августе II. Угодить его высочеству не могло быть лучшего средства, как приобрести для него какое-нибудь образцовое произведение; обыкновенно холодный и флегматичный Август III преображался при виде картины и становился иным человеком: глаза его тогда блистали, как будто он слушал пение Фаустины… Мысли в голове живее работали и всегда скупой на слова, он старался выразить свое суждение и восторг. В самые грустные минуты опера или новая картина проясняла лицо принца. Сулковский не менее других знал эту слабость принца.

В ту самую минуту, когда принц потянул в первый раз из трубки, Сулковский внес ящик. Фридрих взглянул на него, весь выпрямился и, не говоря ни слова, с жадностью протянул руку; он, вероятно, догадался, что находилось в пакете.

— Ваше высочество, — тихо произнес Сулковский, — это образцовое произведение, но… но…

— Ну, что же? — спросил недовольно король.

— Но, — продолжал граф, — содержание картины мифологическое и если, сохрани Бог, придет ее величество королева…

Король нахмурился и перестал настаивать; лицо его стало серьезно, он многозначительно покачал головою.

Сулковский поставил ящик в угол: глаза Августа последовали за ним.

— А чья живопись? — спросил он.

— Итальянского маэстро, — ответил граф, — лучшее произведение кисти Тициана. Небольшого размера, но выполнено восхитительно.

Услышав имя художника, король склонился, как будто приветствовал самого Тициана и прошептал:

— Gran maestro!

Сулковский заговорил о другом, как будто и речи не было про картину. Король смотрел на него, ничего не понимая, задумался и, наконец, произнес про себя:

— Очень уж склонен к мифологии!

Тут граф заговорил об охоте, но Фридрих опять его прервал:

— Что там нарисовано? Граф замахал руками.

— Очень неприличная сцена.

— О, фи! Спрячь! Вдруг войдет королева или Гуарини… Фи!..

Однако король не спускал глаз с ящика.

— Лучше будет, если я это унесу прочь, — произнес Сулковский, приближаясь к пакету.

Король ничего не решился сказать, но поморщился.

— Однако, что же там такое?

— Марс и Венера в ту минуту, когда поймавший их Вулкан набрасывает на них сети.

Король закрыл глаза и замахал руками.

— Фуй, фуй! — воскликнул он. Сулковский взял картину под мышку.

— Но взглянуть ради любви к искусству, ради живописи, ведь грех не большой, — сказал Август. — На исповеди ведь я признаюсь в этом Гуарини. Заставит прочитать три раза "Отче Наш" и только.

Он протянул руку, граф, улыбаясь, отворил ящик и, выбрав правильное освещение, показал картину королю. Трубка выпала из рук последнего, картина была, действительно, восхитительна. Это был тот известный тип красавиц Тициана, который послужил моделью для изображения Венеры и Данаи; красавица была чудно сложена, но в позе… чересчур мифологической. Король с жадностью присматривался, но как будто стыдился своего восторга и любопытства; он сильно покраснел и хотел оттолкнуть от себя картину, но все-таки не выпускал ее из рук; он то повторял: — да, великий мастер, то бранился; глаза его блистали; может быть, он забыл, что кто-нибудь его слушает, или не стеснялся графа, потому что начинал говорить шепотом:

— Венера очень хороша… классические формы… очаровательна!.. Что за чудесная картинка!..

Вдруг ему что-то пришло в голову; он осмотрелся кругом, оттолкнул картину, плюнул, перекрестился и произнес сурово:

— Возьми это прочь! Прочь от меня! Я не хочу губить душу!.. Зачем ты мне показываешь такие вещи?

— Но ведь какая живопись, ваше величество.

— Да, произведение маэстро, но возьми его, возьми.

Граф поскорее закрыл крышку и хотел унести ящик, но король удержал его за руку.

— Подожди, пусть не будет соблазна для других; поставь там в углу; а потом увидим, сожжем…

— Такую чудную картину!..

Король замолчал и курил трубку. Граф задвинул ящик под диван и вернулся на свое место.

Все еще находясь под впечатлением красоты картины, Фридрих шептал:

— Дьявол во плоти!.. — и пожал плечами. — Но, как она хороша!.. Если бы там не было Марса и Венера могла бы переодеться в кающуюся Магдалину, я бы ее повесил в кабинете.

— Ваше величество, разве можно обращать внимание на неприличное содержание? Ведь здесь ценится кисть художника.

Король на это ничего не сказал.

— Я сейчас должен исповедаться у Гуарини.

— Ваше величество, — проговорил граф, — поверьте, сам патер с удовольствием взглянул бы на такую картину и не подумал бы об исповеди.

— Экий ты распутник! — пробурчал король. — Молчи лучше! Довольно!

Разговор о Венере Тициана закончился. Брюль не приходил, король несколько раз спросил о нем.

Сулковский вздохнул. Август посмотрел на него.

— Как видно, Брюль хочет занять мое место при его величестве, — сказал граф, — а это очень больно для вашего покорного слуги. Могу признаться, что за одно это я мог бы его не любить.

Король значительно кашлянул.

— Я не спорю, что он человек полезный, но имеет свои недостатки, — продолжал граф, — и я его опасаюсь; он во все вмешивается, все старается захватить в свои руки; кроме того, сорит деньгами… любит роскошь…

— Ого, ого! — проворчал король.

— Точно так, ваше величество.

— Его ценил мой отец, и этого достаточно, — проговорил коротко Август.

Граф, грустный, замолчал; королю стало жаль его.

— Не бойся, Сулковский, — сказал он, — для вас обоих найдется место; но ты у меня всегда останешься первым.