Чтение онлайн

Многих вычеркивают раз и навсегда. Коммунисты не принимают их обещаний стать хорошими писателями. Йова Паточкова в письменной форме убеждает Министерство информации: «В моем романе “Ослепленный солнцем ищет тень” побеждает девушка с безупречным характером. Я ведь социалистка и не могу не знать, как выглядит настоящая жизнь. В своей книге я противопоставляю честную девушку с положительным отношением к труду женщине прошлого — ленивой, беспутной, ветреной».

Министерство не верит Паточковой и не дает разрешения на издание романа. Писательницу исключают из общественной жизни.

Существует только один автор, который изымает и заменяет себя сам.

Сначала его зовут Эдуард Кирхбергер.

Потом — Карел Фабиан.

Это два совершенно разных писателя.

Удачное превращение занимает у него три года. Социалистические литературные словари не упоминают о прошлом Фабиана.

В новом воплощении он даже подписывается другим почерком.

Первый пишет о духах, монстрах, колдуньях, разбойниках и убийцах. Второй пишет о рабочих, партизанах, коммунистах и врагах народа.

В произведениях первого наводят ужас разверстые могилы, в которых лежат женщины с вырванными после смерти сердцами. У второго — эксплуататоры, наживающиеся на рабочем люде.

У первого были сплошные вампиры. У второго — производственные достижения.

Первый предпочитал таинственные пещеры, подвалы, высеченные в скале святилища, подземелья с демонами. Второй же, если и описывал какой-нибудь подвал, то в нем помещался штаб агентов американского империализма.

— Я изумился, — говорит Павел Яначек, — когда понял, что эти два стилистически совершенно непохожих писателя — один и тот же человек. Его мимикрия под певца коммунистического режима впечатляет. — И добавляет: — Он прирожденный рассказчик. Придумывал истории с такой легкостью, как другие дышат. Если бы он жил в Штатах, за один хоррор покупал бы дорогую машину. Оттого и не мог позволить себе молчать только потому, что к власти пришли коммунисты. Вот причина, по которой Кирхбергер перестал существовать.

Часть 2: Причина

Было ли это превращение для него болезненно?

Старается ли человек, делающий все, чтобы понравиться тоталитарной власти, одновременно понравиться каждому?

Доставляет ли ему удовольствие подхалимство?

Способен ли он в какой-то ситуации сказать «нет»?

Стал ли в результате новый человек внутри него важнее, чем он сам?

Карела Фабиана спрашивают, что он делал до войны. В официальных версиях биографии упоминаются «публикации». «Я не придаю им никакого значения», — сразу же добавляет он, хотя рассказы Кирхбергера пользовались большой популярностью.

Система определенно знает об этой метаморфозе. Почему же тогда коммунисты с таким пониманием отнеслись к его превращению, в то время, как сотню авторов они вычеркнули из публичной жизни?

«Вот что — самое интересное. Может, вы это выясните», — подстрекает меня Павел Яначек.

Эдуард Кирхбергер / Карел Фабиан умер в 1983 году, с тех пор прошло двадцать два года. Я ищу тех, кто его знал, роюсь в архивах.

Одну дочь нахожу в Германии. Она была журналисткой в Братиславе, эмигрировала в 1980 году. Они с мужем и сыном делали вид, будто едут в отпуск в Швейцарию. «Всю дорогу мы были начеку и в машине разговаривали только о пустяках. Чтобы органы ничего не просекли, если нам поставили жучок».

Все в ней перевернулось, когда она стала свидетелем падения самолета с людьми на борту в водохранилище недалеко от Братиславы. Самолет врезался носом в дно, пассажиры, сидящие сзади, задохнулись. Никто не знал, как их вытащить. На берегу стояла толпа, милиционеры вынимали у людей пленки из фотоаппаратов. Когда она вернулась в редакцию, шеф спросил, какого черта она туда пошла и не проверял ли кто у нее документов. Она сказала, что хотела бы описать увиденное. «Забудь об этом, — прозвучало в ответ. — И запомни: у нас самолеты не падают».

— Узнав о том, что я сбежала за границу, — рассказывает дочь-журналистка, — наш папа потерял дар речи. Ведь он мне эти свои коммунистические воззрения буквально вбивал в голову. Хорошо, что он был тогда уже на пенсии и не писал, иначе у него были бы из-за меня крупные неприятности.

Вторую дочь, пенсионерку, бывшую секретаршу, я нахожу в Праге. Она не эмигрировала. Сидит и смотрит взятый напрокат фильм ужасов — внук приносит, и они стараются смотреть по фильму в день.

Все эти годы она жила с мамой. К сожалению, жена Фабиана месяц назад умерла. «А перед смертью сожгла все его бумаги. Собственно, мне и самой интересно, как он жил. Поменял имя на этого Фабиана, чтобы выжить?»

В новой системе К. Ф. использует свой талант так: «Наши металлургические заводы, — пишет он, — это желудок государства. Уголь — это его сердце. Электричество, пар и газ — кровь».

1949 год. В экономике объявлен пятилетний план — так называемая пятилетка. Считается, что благодаря нему все будут хорошо одеты, сыты, будут жить в прекрасных квартирах и ни у кого не останется никаких экзистенциальных проблем. К. Ф. становится репортером еженедельника «Кветен» в Праге. Дебютирует на последней странице, но вскоре его репортажи открывают практически каждый номер. «Пятилетка против столетий» — называет он один из своих текстов, чем заслуживает благосклонность главного редактора.

«Что такое электрополотер, электрическая стиральная машина, электроподушка или электрическая детская бутылочка?» — спрашивает он в одном репортаже.

И сам же отвечает: «Это служители Пятилетки».

В «Проблемах с кирпичом» К. Ф. подчеркивает: сегодня фундамент семьи уже не ребенок, а кирпич. «Кирпич — это хлеб. Кирпич — дом. Кирпич — рай на земле».

Уже на третий месяц после принятия пятилетнего плана в его репортаже с текстильной фабрики кадровик, горячий приверженец нового режима, заявляет: «Мы живем как в сказке». «И все люди хорошие, — добавляет бухгалтер. — Среди нас нет плохих и нечестных».

К. Ф., должно быть, самый счастливый писатель 1949 года, ибо именно его перу принадлежит первый в Чехословакии соцреалистический роман.

Роман называется «У нас на электростанции» и выходит в первую годовщину победы коммунизма в Чехословакии.

Но еще за два дня до победы Э. К. был антикоммунистом.

До войны он сотрудничал с «Народними листами» — печатным органом партии «Чехословацкая национальная демократия», который до образования Чехословакии был важнейшим в монархии изданием чешской буржуазии. В 1937 году, после смерти Томаша Гаррига Масарика — отца Чехословакии, философа и президента, которого коммунисты будут систематически очернять, — Э. К. публикует стихотворение, в котором обещает, что за демократию и Масарика прольет кровь и отдаст жизнь.