Чтение онлайн

Наступила пауза. Марина вошла и выключила «память».

– Но сердитесь, Микеланджело, – сказала она, – на сегодня довольно. Дайте ему отдохнуть, а заодно и себе.

– Ему? Разве он… Он ведь не существует как личность, не правда ли?

Марина рассмеялась не совсем кстати:

– Он существует и не существует. Но дело не в этом. А вот личность ли он? Это мы и хотим узнать. В какой мере оторванная от человеческого организма память может сохранить что-то от личности? Организм как целое – ведь это тоже интересная проблема.

– Меня в нем интересует не организм, а человек…

– Меня тоже, – сказала Марина.

Астрогеолог Володя называл нашу планету щедрой, доброй Землей. Но ведь не всегда она была такой щедрой и доброй, ведь такой ее сделал человеческий труд.

И вот на днях я узнал, что люди собираются сделать добрым и щедрым неуютный, холодный Марс. Коммунистическое общество приняло решение создать на Марсе атмосферу и биосферу.

Пройдет ряд десятилетий, и люди, работающие на Марсе, не будут терпеть те суровые лишения, которые испытал астрогеолог Володя.

Где бы я ни появлялся, везде я слышал о Марсе и о том, каким он станет через двадцать – тридцать лет. Об этом говорили пассажиры в машинах быстрого движения, пешеходы на улицах, строители, созидающие жилища и экспериментальные институты, люди, прогуливающиеся в парках и садах. Даже в проницательных глазах стариков, смотревших на мир сквозь призму большого житейского опыта, я заметил юношеский блеск энтузиазма. Старики, вероятно, завидовали тем парням и девушкам, чей возраст и чьи свежие силы позволяли надеяться на то, что они примут участие в переделке природы Марса.

В нашем институте тоже все говорили об этом смелом решении, обсуждали проект и план работ, принятых Советом коммунистического общества Земли. Все сотрудники Института времени хотели активно включиться в эту работу. Но Совет коммунистического общества распорядился иначе. Мой отец и другие руководители института получили указание продолжать исследования, связанные с расшифровкой уазского послания, а марсианской проблемой должны были и впредь заниматься только те лаборатории, которые имели необходимый опыт. Таким образом, Уаза и уазцы продолжали оставаться в центре внимания сотрудников нашей лаборатории.

Так как грамматики и логики встретились почти с аналогичной загадкой уазского мышления, научное руководство института избрало сложный путь решения уазской загадки. Мой отец считал: то, что не сумела решить математическая лингвистика, сумеет решить гипотетическое моделирование странного мышления и видения уазцев. Это было дело настолько необычное, что оно стояло на грани фантастики, а иногда и за ее гранью.

Теперь я часто видел своего отца в лаборатории Сироткина. Оба они – Сироткин и мой отец – подолгу о чем-то спорили.

Лаборатория работала напряженно. Все занимались поисками. Иногда появлялся беллетрист и фантаст-психолог Уэсли-второй. Мой отец упорно называл его Уэсли-младшим или просто Младшим.

– Ну что принесли, Младший? – спрашивал этого франтоватого и молодящегося человека мой отец. – Выкладывайте свое кредо.

Уэсли-второй принимал участие в работе над созданием личности нового Кумби, своеобразного и причудливого чужого «я», приближенного к гипотетической среде, странной и небывалой среде, где преобладает одушевленное над неодушевленным.

Временами мой отец переставал верить в эту затею.

– На старости лет, – ворчал он дома, – стал антропоцентристом! Даже и того хуже, почти виталистом! Может ли быть одушевленной, то есть живой, среда? Абсурд! В том и сущность всякой среды, в единстве с которой живет организм, что она мертвая, иначе бы она перестала быть средой. Правда, существуют в земной природе организмы, которые живут среди организмов. Их среда действительно живая. Но это паразиты! Не могу же я допустить, что уазцы – это организмы среди организмов. Двойной абсурд.

– Если абсурд, то почему же вы с Сироткиным создаете это странное «я»?

– А потому, что полезно было бы установить хотя бы то, что это абсурд. Евгений Сироткин… Что ж, о нем верно говорят: увлекающийся человек.

Уаза! Она у всех была на кончике языка. Про нее сочиняли юмористические стихи, рассказывали анекдоты. И каждый ее представлял себе не такой, какой ее представляли себе другие.

Я помню, как Уэсли-второй, этот удивительный человек, сделавший своей профессией вымысел, рассказывал нам о том, какой он представляет себе Уазу. Нет, это больше походило на сказку, чем на трезвую и обыденную реальность. Этот писатель, психолог и фантаст был, как он откровенно признался нам, не в силах оторваться от собственной личности, собственных привычек, собственных переживаний и, экстраполируя Уазу, он мысленно переносил самого себя на эту странную планету. И вот им, Уэсли-вторым, человеком земным, хотя и пишущим о внеземном и далеком, овладел страх и даже ужас от одного сознания, что вокруг него все живое, что под ногами у него организмы и все вокруг живет, дышит, а значит, и чувствует.

Он долго занимался экстраполяцией, пока не кончилось терпение моего отца.

– Неужели вы не можете оторваться от самого себя, от собственных переживаний и взглянуть на мир Уазы глазами гипотетического уазца?

– Простите, я писатель, человек, житель Земли, а не уазец. Я могу…

– Не только можете, но должны освободиться от субъективизма. Вы говорите: страх, ужас! Чепуха. Уазцу, выросшему на своей планете, не придет в голову такая блажь – бояться своей собственной среды, живая она или не живая.

– А эмоции?

– У них, наверно, другие эмоции, чем у нас. Ведь я уже говорил: там, вероятно, и эволюция была не такая, как у нас. И перед нами встает вопрос: существует ли мышление, построенное на других законах, отличающееся от нашего? Вот над этим мы и бьемся. Вы говорите: страх, ужас. А может быть, они вообще не имеют понятия о том, что такое страх. Может, этого слова нет в их словаре.

– Могу допустить это, но только в том случае, если они бессмертны, – вмешался в спор Евгений Сироткин.