Горящие огни
Шрифт:
– Зачем считать, особенно в такой праздник.
– Тише!.. Уже вернулись из синагоги.
Слышен чей-то голос. Входит первый гость.
– С праздником!
– С праздником! Добро пожаловать!
– Это ваши мальчики? Уже прошли бар мицву?
По щелчку в каждый затылок.
Этот первый гость, папин дальний родственник, торгует вразнос всякой всячиной по деревням. Он знает, что для папы родня - это свято. На пасхальный ужин он пригласил себя сам и держится, как у себя дома. Напевает, расхаживает взад-вперед, шумно сморкается, делает замечания, раздает советы. И каждого нового гостя первым встречает широким приветственным жестом.
Людей набралось порядком. Ждут папу, а в ожидании точат лясы, шутят, рассказывают друг другу разные истории.
– Как твоя учеба, Башенька? Ты уже хорошо знаешь русский? Какие у тебя отметки?
– осаждают меня старшие сестры и братья, которые съехались из больших городов.
Для меня они такие же чужие, как и остальные гости. Я не вижу их весь год. Братья учатся где-то далеко от дома, сестра живет где-то еще. В этом году она привезла с собой двоих сынишек. Они лезут ко всем на колени, выбирают, у кого ноги подлиннее, и просят, чтобы их покачали...
– С праздником!
– На пороге стоят навытяжку трое солдат, сияя начищенными до блеска по случаю праздника сапогами и пуговицами. И включаются в общее веселье.
– Папа идет. Тихо!
Все разом замолкают.
Папу сразу и не узнать. Совсем другой человек. В комнату вступает король, весь в белом с ног до головы. Он утопает в широком белом кафтане. Переливчатый шелк струится складками, схваченный широким поясом. Висят похожие на крылья, длинные и широкие рукава, закрывающие даже пальцы. Белая шелковая ермолка красуется на седых волосах. Рукава-крылья взлетают вверх при малейшем движении. Папино лицо лучится радостью. Я не отвожу от него глаз. Чем не король?
– С праздником!
– С праздником!
Седер, пасхальная церемония, начинается.
Папа садится во главе стола. Откинувшись на две подушки, восседает, как на троне. По сторонам рассаживаются гости. Толкаются, двигают стулья, теснятся у стола. Папа первым снимает салфетку со своей тарелки с ритуальной пищей и придирчиво оглядывает ее. У мамы расширяются глаза. Неужели что-нибудь забыли?
Под листами мацы обнаруживается зелень, наподобие мха на старой крыше, - горькие травы; тут же чашечка с хреном, куриная шейка, крутое яйцо. То же самое - на пасхальных тарелках у всех сидящих за седером.
– Аарон! Отдашь мне свой марор, да?
– кричит через стол Абрашка старшему брату. [Марор - горькая зелень]
– Вот обжора! Только об одном и думаешь! Праздник не праздник - тебе все равно!
– А сам-то! В такой день лаешься как собака. Я только попросил марор!
– Известное дело, тебе лишь бы брюхо набить, хоть бы и хреном!
– Тихо!
– обрывает перебранку папа.
– Что за свара? Наливайте бокалы и передавайте вино другим.
Бутылки переходят из рук в руки. Каждый тянется налить поскорее, вино булькает, выплескивается на скатерть.
– Отличное винцо, а? Эх, такой бы мне сладкой жизни...
– Не забудьте про чашу пророка Илии, - указывает папа подбородком.
– Возьмите вот этого вина, оно лучше, - прибавляет мама.
Наклоняется бутылка, и высокая красная чаша Илии, до тех пор стоявшая пустой и праздной, в один миг наполняется до краев.
Искрится вино. Кружатся головы. Словно ветром перелистывает потрепанные страницы раскрытых книг Исхода. Склонились головы. Потекли первые молитвословия.
Я, как всегда, сижу, тесно зажатая между мамой и папой. На этот раз еще теснее - из-за подушек на папином стуле. По телу разливается душный жар. Голова отяжелела от вина. Так и хочется прикорнуть на заманчивых пуховых подушечках. Но я знаю, что скоро, после первых молитв, папа склонится надо мной, будто не я ему, а он мне должен задать "Четыре вопроса".
Вот он уже кивает мне...
– Ну-ну...
За столом вдруг становится тихо. Все смотрят на меня. Я ныряю с головой в Агаду, зарываюсь в буквы. Вожу пальцем по строчкам, чуть ли не отковыриваю их. У меня захватывает дух, я вздрагиваю от собственного голоса.
– Чем отличается эта ночь от всех других ночей?..
Папа тихонько подсказывает. Мне чудится, что на другом конце стола сдавленно хихикают, и я запутываюсь еще больше. Еле-еле переползая от строчки к строчке, путаю вопросы... А ведь знала все наизусть. И столько еще надо было спросить.
Не успеваю я выговорить последнее слово, как поднимается гомон... все с облегчением открывают Агаду.
Церемония словно катится по рельсам. Каждый нараспев читает про себя, пытается обогнать соседа или угнаться за ним, зовет, подталкивает его голосом.
Голоса ударяют в окна, отскакивают от стен, пробуждают старого рабби Шнеерсона, чей портрет уже много лет висит в столовой. Он следит за происходящим своими зелеными глазами, внимательно вслушивается. Не висится спокойно и тщедушному рабби Менделю на противоположной стене серьезный, в белом кафтане и с длинной седой бородой, он высовывается из рамки, словно привлеченный чтением "Агады".
Даже стены прислушиваются.
Даже потолок опустился и слушает рассказ об Исходе - ему тоже надо унести каждое слово с собою, ввысь.
Страница за страницей струятся слова, как песок в пустыне. Я и смотреть-то на всех устала. Где мы сейчас?
Неожиданно врывается вульгарная перепалка, это снова сцепились братья.
– Где ты читаешь, дурья башка? Ты пропустил страницу - кричит Мендель Абрашке.
Я по своей книжке блуждаю наугад, листаю пожелтевшие страницы. Вот винное пятнышко, а вот застрявшая между страниц с прошлого года крошка мацы. А вот попалась картинка: пасхальный стол, сияющие лица сотрапезников.
У меня сжимается сердце: наши деды и бабки, они тут, совсем рядом. Какие изможденные, иссохшие. Бережно переворачиваю страницы дальше. Где еще эти далекие предки? Крошится на страницу кусочек мацы. Не песок ли египетской пустыни скрипит под ногами?
– Рабами мы были...
– шепчу я.
И растрепанные страницы расступаются. Ветер пустыни свищет в уши. Бледные тени с раскрашенных картинок все ближе. Их дыхание - мое дыхание. Вызванные к жизни словом, они изливают душу, рассказывают о своих страданиях, о тяжком пути изгнанников через пустыню, с передышками и новыми переходами.