Горящие огни
Шрифт:
Окно всегда закрыто и зашторено, бедной пальме на солнышко и не глянуть.
Вместо солнца поблескивают два бронзовых канделябра на высоких треножниках. В них шеренги коротких белых свечей, которые никогда не зажигаются.
Под потолком застыла бронзовая люстра с подрагивающими, как живые, хрустальными подвесками.
По ночам пальма думает, что на небе-потолке для нее мерцает какое-то светило, а подвижные хрусталики искрятся звездами. Чтобы держаться так долго и стойко, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, она сама должна быть прочнее бронзы.
В гостиной никто не задерживается подолгу. По ней переходят, как по трапу, перекинутому из одной комнаты в другую.
Только папа молится тут по утрам, накинув талес молитвенное покрывало и надев филактерии.
Ему, верно, кажется, что он выходит молиться в чистое поле.
Если же заходит в гостиную днем за какой-нибудь духовной книгой, старается не смотреть по сторонам.
Книжный шкаф - единственный предмет, который остался от прежней обстановки. Как стоял, так и стоит в углу около двери. Такую махину просто с места не сдвинешь.
Занятый своими книгами, шкаф замер в немой неподвижности, никак не отзываясь на бурлящую в доме жизнь.
Я подхожу к нему, как к престарелому родственнику. Прикасаюсь рукой низенькие ножки жалобно скрипят. Нелегко им поддерживать эту тяжесть.
Разглядываю ряды книг за стеклянными дверцами.
Каждая полка - святилище.
Вот тесно прижавшиеся друг к другу черные картонные корешки Гемары, высокие и стройные, ни дать ни взять старые евреи, рядком вдоль стены, собрались, чтобы славить Господа.
На другой полке расположились толстенные фолианты, тут Махзор, сидуры и сборники псалмов.
А на самых верхних громоздится столько пухлых молитвенников, что так и слышишь шепот! Книги просыпаются под моим взглядом.
Я поворачиваюсь и бегу, а они кричат мне вслед, как мой старый дед кричал маме: зачем меня учат русскому, наняли бы лучше преподавателя идиша!
И тут - ох - я вспоминаю сейчас придет маленький ребе давать мне урок и я опять буду засыпать над алфавитом. Как бы улизнуть?
– Башенька? Куда это ты бежишь как угорелая?
– останавливает меня Саша.
– А тебе что? Никуда!
И я выскакиваю во двор.
Ступеньки крыльца, хоть и железные, прогибаются под ногами. Они сделаны из тонких, не прилегающих друг к другу пластинок, а крыльцо довольно высокое. Лестница идет вверх и вниз, зигзагами. Перила поддерживают марши, словно цепи.
Верхний конец упирается в застекленный чердак, где живет фотограф. Нижний сбегает чуть ли не в середину двора.
А под самыми последними ступеньками мой домик.
Тут у меня целый магазин: досыхают пирожки из мокрого песка, расставлены консервные банки с овсяной мукой, камушками, черепками, цветными стекляшками - склад сокровищ, которые я подбираю во дворе и прячу, чтоб никто не затоптал.
Маленький квадратный двор стиснут высокими стенами. Тут свой мир. Солнце сюда не проникает. Высоко над головой виден кусочек неба. Свет свисает по соснам лоскутами.
Первый этаж по всему периметру занимают окна и двери гостиницы "Брози". Каждое окно - отдельный номер, из каждого смотрит голова. И каждый день новая. Как только заезжает новый гость, на окне опускается штора.
– Видишь, маленькая барышня? Новые постояльцы приехали.
– Пекарь вышел во двор передохнуть и показывает мне на одно такое окошко.
– Наверное, только что с поезда и отдыхают. Ты не будешь шуметь во дворе, правда?
Шуметь - я?
Жаль, я не успела расспросить его. Может, он бы объяснил, почему все они так устают с дороги. Ведь бежит-то поезд, а они сидят.
Старый пекарь знает, что я его боюсь, боюсь его перепачканного мукой лица, белого колпака и большого белого фартука.
Нет, но чтобы я шумела!
Сижу себе спокойненько на крылечке. А шума во дворе хватает и без меня. То и дело снуют, как мыши, взад-вперед гостиничные слуги. Что-то тащат, нагружают, выгружают. С улицы заходят торговки со своим товаром: яйцами, курами, сметаной. Страшная суматоха.
Куры кудахчут, кот путается под ногами. Пес, задрав хвост и свесив язык, атакует петуха, тот хлопает крыльями. Кот забивается в угол.
Пес рыщет по двору, все обнюхивает, как будто он тут управляющий и должен все знать. Слуги толкаются, ругаются.
– Купите петушка!
– причитает торговка.
– Пошла ты со своим петушком! Он у тебя старше праотца Авраама!
– Что ты, Господь с тобой! Да пусть у меня руки-ноги отсохнут, коли так!
– Иди, иди отсюда, старая ведьма, слышишь? А не то...
Старушонка с петухом молча съеживается. Лучше переждать, глядишь, забияка угомонится. Ну вот, он уже прицепился к кому-то другому:
– Куда, к черту, прешь?! Закатил бочонок в самую грязищу!
– Что? Где? Чего привязался? Надрался, что ли? Погоди у меня...
– Эй! Петр! Степан!
– окликают из кухни.
– Гори вы огнем! Картошку почистили? Кухарка ждет...
Парни вскидываются и бегут в дом, торговка за ними.
– Прихвати петушка, Петр! Покажи на кухне. Поджарить - пальчики оближешь!
Но тот не оборачивается. Старуха устала кричать и, понурив голову, сует петуха назад в корзинку.
– Гла-а-а-ша-а! Где ты там, поди сюда! Тебя зовет барыня из первого!
Кто не кричит, так это прачки, которые гладят белье у открытых окон. Они поют - так, будто пар от утюгов растравляет им душу. Навзрыд. Песня тоскливая, протяжная и нескончаемая, как груда белья перед каждой.