Горячее сердце
Шрифт:
Доменов с грузом благополучно добрался до материнского дома. Спрятал сундук в шкафу, часть шрифтов в сарае.
А его, после обыска у Кремлева, давно искала полиция. Если бы он знал, что туда уже прибежал сосед:
— Приехал, господа, тот, кого вы ищете.
Мама хлопотала, собирая на стол.
— Да, чуть не забыла. Тебе сегодня пришло письмо от Марии… Какая-то фамилия не русская… Вон лежит за божницей. Спрятала, не знала, когда приедешь.
Письмо было из Мелекесса. От Гессен. Больше всего обрадовало Вячеслава, что оно было подписано: «Твоя Маша».
«Твоя Маша! Моя Маша!» — твердил он про себя.
— Приятное известие получил? — спросила мать.
Он не успел ответить. Дверь затряслась от ударов.
— Кто там? — вскочила испуганно мать.
— Откройте, полиция! Вот ордер на обыск, — услышал Доменов.
Он покрылся холодным потом: «Это конец! Надо разорвать письма Марии…»
Жандармский офицер с распухшим красным носом, поминутно откашливаясь и сморкаясь в платок, сипел:
— Кхе-кхе… Пишите… Кхе-кхе… Найдено у Вячеслава Доменова… кхе-кхе… 130 прокламаций «К рабочим Урала» и «Первое мая»!.. Кха-кха. Апчхи… 43 экземпляра брошюры «Пролетарская борьба»… Кха-кхе-кхе… Полтора пуда шрифта…
«На улице июнь, сирень цветет, а он где-то простыл, — машинально отметил Доменов. — Где он мог простыть летом?»
— Кхе-кхе-кхе… Три письма… Кха-апч-хи!.. В том числе изорванное… Кхе-кха… С конвертом из Мелекесса… Кхе… От Гессен… За подписью… Кха-кха… Твоя Маша.
Доменов еще сильнее сгорбился: «Какой же я! Не уничтожил адрес. Надо было его проглотить!»
— Кха-кха… — продолжал жандарм. — Апчхи… Пишите… Кошелек… Кха… С двумя изорванными страницами… Кха… На коих ряд цифр в виде дробей… Кхе-кхе… Видимо, ключ к шифру…
«Ну, растяпа, — мучился Доменов, — и ключ к шифру для переписки с Марией как следует не изорвал».
В Златоусте Доменова допрашивал жандармский ротмистр Восняцкий в присутствии товарища прокурора Горнштейна, который не проронил ни слова.
У Восняцкого был наметанный глаз, он сразу же определил: «Доменов — самолюбив и самовлюблен. Не закален. Попал в сложную ситуацию впервые. Раскис. Без поддержки товарищей может сломаться».
— Курите, молодой человек, — подвинул папиросы Восняцкий.
— Не курю, — зябко поежился Доменов.
— Одобряю, одобряю. Сам собираюсь бросить. — Восняцкий помолчал.
Молчание длилось довольно долго, оно давило. «Уж лучше бы задавал вопросы, чем так пристально смотреть на меня!»
— Рассказывайте, молодой человек. Советую начистоту. Пожалейте свою убитую горем матушку. Она пыталась, вырастить из вас верного служителя государя, а не государственного преступника… Вам еще не поздно стать, истинным кормильцем матери. Надо лишь раскаяться в содеянном и встать на путь праведный. Кстати, я интересовался вашими успехами в учебе. У вас недюжинные способности, вы — одаренный человек, вас ожидает… простите, ожидала незаурядная карьера. Не понимаю, почему такой человек вместо того, чтобы подняться наверх, ушел в подполье… к бунтовщикам… Рассказывайте…
— Ничего говорить не намерен, — Доменов сжался, стараясь не смотреть в серовато-стальные, холодные, беспощадные глаза жандарма.
— Как вы ошибаетесь, Вячеслав Александрович, — вздохнул ротмистр. — Мне вас жалко… Говорить-то вы будете… Обязательно… Сейчас же мне, к глубочайшему сожалению, придется отправить вас в камеру к тем, за кого вы боретесь, И вы увидите, что не стоят эти низменные люди ваших усилий. Чернь остается чернью. — Восняцкий вызвал конвоиров.
В камере Доменова встретил омерзительный тонкий визгливый голос:
— Тю!.. Эка фря заявилась.
— Угу, — засопел второй, — модные штиблеты пришли. Сыграем на них!
На нарах резались в карты четыре типа, один другого краше!
Доменов поежился: на него смотрел такими же стальными холодными глазами, как у ротмистра, худой, лысый мужчина. Рядом с ним примостился квадратный, с провалившимся носом и скошенным подбородком, с оттопыренными мокрыми губами субъект. К тому же один глаз у него закрывала черная повязка. Как у пирата!
Доменову совсем стало дурно, когда он перевел взгляд на третьего молодчика — детину в морской тельняшке, с татуировкой на руке: русалка с изогнутым хвостом извивалась при каждом движении.
Четвертый — хмырь, из тех, кто всегда на побегушках. Очень уж он заискивающе улыбался, глядя на лысого.
Едва Доменов огляделся и брезгливо устроился на свободных нарах, к нему подошел хмырь:
— Скидавай штиблеты! Я их проиграл.
— Уйдите, — вскипел Доменов.
Тогда к нему двинулись еще двое — верзила в тельняшке и безносый.
И Вячеслав медленно снял полуботинки, он все еще на что-то надеялся.
— А теперича… это самое-пресамое… На самого фраера сыгранем, — заискивающе растянул рот в улыбке хмырь.
— Нет, нет, нет! — ринулся к тюремному глазку Доменов.
Но ему подставили ножку, набросили что-то грязное, пахнущее мочой и табаком, и начали избивать.
Доменов попытался вырваться. «Если бы здесь была Мария, если бы здесь был Кудрин! Я бы выдержал, выдержал!»
— Но никто не узнает, где могилка моя! — пропел отвратным визгливым голосом хмырь.
Доменову стало жутко: «Неужели прибьют? Неужели меня не будет на свете, а эти подонки будут дышать, смеяться, играть? Неужели?»
— Помогите, спасите! — кричал он, но крик тонул в черной вонючей хламиде, что легла на голову и не давала дышать.
— Умираю, — простонал он, — уми-ра-ю…
— Ша! Хватит! — услышал он.
Когда Доменов очнулся, лысый ухмыльнулся: