Чтение онлайн

— В сущности, — сказал он, — ты так мало знаешь обо мне и моих обязанностях.

— Вечер у нас долгий, — возразила Анна, отставляя в сторону посуду, кроме вина и вазы с фруктами.

Она удобно вытянулась в кресле, перекинула ноги через подлокотники и болтала ими. Роберт пил и говорил.

— Порой мне кажется, — сказал он, — что я здесь как будто в паноптикуме, где мгновение словно бы застыло в вечность. Я всегда думал, Анна, что ничто на земле не происходит ради самого себя или само по себе, во всем есть некий более высокий смысл, пусть даже мы не всегда это осознаем и не охватываем мыслью. Я имею в виду: все, что переживает каждый отдельный человек, имеет значение для всего универсума. Это не дает остановиться мирозданию. Но когда я раздумываю над тем, что я теперь вижу и переживаю, то с трудом нахожу объяснение, или скорее так — во всем, с чем я сталкиваюсь, есть как бы уже голое объяснение жизни, ее механики, ее страшного холостого хода, ее однородности и сходства во всем, что касается нас, людей, маски нашего существования. Что остается каждому из нас на этом пути от колыбели до гроба, от тех усилий, которые мы считаем серьезными, от суеты и барахтанья ежечасной жизни? Каждый обольщает себя какими-то представлениями о мире, кто верой, кто благочестием, кто наукой, деятельностью, игрой — все спасаются бегством и хотят спастись. И в чем же в конечном счете состоит спасение? В пятиминутном счастье золотого одуванчика, в надбавке к жалованью, в обеспеченной старости.

Он расхохотался грубым смехом. Он бы и дальше разглагольствовал — о призрачности реальности, которая только из страха придумывается, вымучивается, из страха каждого перед истиной, перед трезвым признанием, что мы всё те же примитивные твари, как и тысячи лет назад, — да, он мог бы и дальше распространяться в том же духе, благо манипулировать образами и словами для него не составляло труда, как тем ораторам на помосте во время собрания масок, но Анна крикнула в ответ на его смех:

— Мужские мысли! Сплошная путаница! Так далеко от меня, Роб! Маленький умненький Гильгамеш, — продолжала она, — вещаешь, как профессор, упорно следующий привычкам на старости лет, и все еще ничему не научился!

— Прости, — сказал он, — это вино развязывает язык, к тому же…

Он наморщил лоб, и кожа на нем собралась мелкими складками в виде маленьких полукружий над приподнятыми дугами бровей.

— К тому же, — подхватила Анна, — ты выглядишь сейчас точь-в-точь как твой отец. Эх вы, мужчины!

Он недовольно посмотрел на нее.

— И смех был такой же?

— И точно такие же морщины на лбу, — сказала она. — Но я не хотела тебя обидеть. Я знаю, ты не очень ладил с ним, хотя я лично вполне терпимо отношусь к старому господину. Он все в жизни воспринимает трагически серьезно. Многие, впрочем, это ценят.

— Возможно, — сказал он с досадой в голосе, — только мне не нравится, что я становлюсь похожим на него. — Он щелчком смахнул со стола черенок от яблока.

— Не переживай, — успокаивала она, — ты есть ты, и я люблю тебя, одного тебя. Наследственные черты все равно выступают больше с возрастом, а мы ведь уже не стареем.

Она провела рукой по его щеке.

— Вот теперь ты снова выглядишь как прежде, — сказала она и прибавила, что ему не следовало бы хранить столь ревниво все эти старые детские комплексы — ведь жизнь все давно уже расставила по своим местам. И он тоже оказался причастен к тому, что отец теперь может быть лишен основания для пребывания здесь.

— Возможно, он совсем скоро уже попадет на мельницу, — прибавила она.

— На мельницу? — переспросил он с удивлением.

— Так называют, — пояснила она, — последнюю станцию на северо-западе, куда отправляются сборные эшелоны.

— Ах да, — сказал он, — я хотя и многое уже видел, но там еще не бывал.

— Естественно, — проговорила она, зажмурив глаза, — иначе ты не сидел бы сейчас здесь. Мои родители тоже ожидают высылки. Стольких теперь отправляют, Роб. И нам, я думаю, недолго уже остается.

Они молчали. Он взял ее руку в свою и играл ее пальцами. Она выглядела прекрасно, она была просто блистательна. Как чудно блестели ее волосы, когда он медленно гладил их. У него было такое ощущение, как будто она с незапамятных времен принадлежит ему, принадлежит не только с этой минуты, давно и страстно желаемой, но они с ней давно в естественной близости мужа и жены, которые много-много лет знают друг друга и друг о друге. Он и об этом сказал ей.

— Но, дорогой мой, — возразила она, — что тебя тут удивляет? Ты не знаешь, что всегда, когда я сплю, ты с мной, что я давно и навсегда твоя. Ты так быстро забываешь. Ведь пути назад больше нет.

Он насторожился. В ее глазах мерцал сомнамбулический блеск, как отсвет чего-то далекого и таинственного. Свечи на столе слабо мигали.

— Ты думаешь, — сказал он после некоторого молчания, — что мы переживаем действительность лишь в наших представлениях?

— Я уже не чувствую больше никакой разницы, — проговорила она распевно. — Грезы и явь — это только разные обороты круга, в котором мы движемся. Ты знаешь это. Разве мы не воображаем, что мы живем, тогда как на самом деле…

— И все же, — перебил он, — мы нуждаемся в утешении, в согревающем присутствии.

Анна кивнула.

— Да, — согласилась она, — в любви.

Роберт встал и склонился над нею.

— Иначе, — сказал он, — мы задохнемся в себе, в одиночестве, иначе нас поглотит пустыня. Идем.

Она уже сбросила туфли с ног.

— Даже если это только фата-моргана, — сказала она весело.

Она увернулась от него и босиком стала расхаживать по комнате, суетясь и наводя порядок. Передвинула вазу с фруктами на столе, подобрала крошки с пола, потом долго возилась у умывальника. И снова принялась переставлять что-то и перекладывать.

— В этот час необходимо всегда все разложить по местам, — объясняла она Роберту, который нетерпеливо наблюдал за ее возней. Она пошарила в своей сумочке. — Когда темно, когда наступает решающая минута, все должно быть в порядке.

Это было копошение, какое-то бессмысленное, ненужное, как казалось ему, занятие мелочами. Может быть, она страшилась предстоящего, того, что готовила им ночь в их совместной судьбе? И он сказал ей:

— Не волнуйся. Все идет так, как нам предначертано.

От нее не ускользнула растерянность, сквозившая в его голосе.

— Я принадлежу тебе, Роб, — сказала она и любовно провела рукой по его волосам.

Нервы у него были напряжены.

Она подошла к окну, приотодвинула штору. Неподвижно лежало звездное небо над силуэтами домов. Луна взошла.

— Ты еще над землей живешь, — сказала она, отходя окна. — Какое преимущество.

Не заметила ли она уже раньше, что его квартира находится в Старых Воротах? И потому уклоняется теперь от него? Нет, она непринужденно подошла к нему.