Чтение онлайн

– Простымши же плита была! – сказал Кашкет, делая невинное лицо.

– Мозги у тебя простыли, а не плита! – бросил Турунда в сердцах, пропуская моего напарника к машинке.

– А тебе что, некогда? Поезд в Ростов отходит? – огрызнулся Кашкет, принимаясь за работу.

– Да, некогда! – закричал Турунда, с силой вгоняя лопату в горячий еще песок. – И вся эта болтовня нам надоела. Лень тебе здесь – иди увольняйся, тягай волокушу…

– Так его, ледащего! Так его! – одобрительно крикнул Гладышев.

Чувствуя полное одиночество, Кашкет буркнул:

– Смотри какой строгий! – и принялся формовать.

Тяжело было мне разобраться в душе этого случайного моего напарника. То ли балагуром таким ленивым был он в юности, то ли и впрямь, если верить извозчику Володьке, в степь по-прежнему смотрел: не вынырнут ли из-за кургана махновские тачанки?

Неожиданно, нарушая молчание, Кашкет запел:

– Кашкет в своем репертуаре – заметил Гладышев.

– А что – чем не Шаляпин? – сказал Кашкет и приосанился, поправляя косынку.

– Низ уже набит, Шаляпин, а верхней опоки все еще не видно! – крикнул я.

Прыгая около машинки, он все еще не мог успокоиться:

– Даже песню про тебя народ сложил.

– Какую такую песню?

– А вот какую… – И шепелявым, пропитым голосом он запел:

Ты ведь с Подола?

– Плохо географию знаешь, – сказал я строго. – Подол – это околица Киева, а я лично родился в бывшей Подольской губернии.

Кашкет ничего не ответил. Он силился поспевать, превозмогая похмелье, суетился, но мне было ясно, что ту норму, какую обычно ставили мы с Науменко до перерыва, нам никак не выполнить.

Песок накануне был полит слишком обильно. Под низом он парил, как раскрытый навоз весной, и не годился в формовку. Надо было перемешать его с сухим песком.

По соседству высилась куча пересохшего и жирного песка. Я опрометью бросился туда и, чтобы не останавливать формовку, стал перебрасывать песок на нашу сторону.

– Тише ты, окаянный! – крикнул у меня над ухом Кашкет и схватил меня сзади под локти.

Но размаха моих рук ему уже было не сдержать. Острие лопаты врезалось в песок, встречая на своем пути неожиданную преграду. Что-то жестко хрустнуло в песке, будто лопата перерезала электрическую лампочку.

– Вот ирод! Кто тебя просил сюда нос совать! – завопил в отчаянии мой напарник.

Он опустился на корточки и принялся разрывать дрожащими руками песок.

– Да ты рехнулся, что ли? – спросил я, все еще ничего не понимая.

– Я те дам «рехнулся»! Такое устрою, что своих не узнаешь… Косушка была захована тут, а ты угодил в нее.

Кашкет поднял на ладони горсть мокрого песка. Он поднес его к носу и принялся жадно обнюхивать. Руки его дрожали. Резкий запах водки подтвердил мне, что в песке и на самом деле была зарыта бутылка.

– Пошли формовать! – позвал я.

– А чем я теперь опохмелюсь в обед?

– Давай освобождай рамки! Два низа набиты.

Мрачный, насупленный, он стал набивать. Но потеря косушки беспокоила, видно, его больше всего на свете.

– Как тебя угораздило на ту сторону залезть?

– А как тебя угораздило водку в цех тащить? Мочеморда.

– Ты, я погляжу, язва! Не зря твой земляк рассказывал, какой ты вредный парень.

– Это правда, я вреден для тех, кто Советское государство обманывает. Таким вредным был, есть и буду. А то, что Тиктору и тебе это не нравится, – мне наплевать. Я вам подпевать не буду. А если тебе не по душе порядки на советском заводе, убирайся вон отсюда, пока мы тебя сами не попросили.

…Кашкет и в самом деле с обеда ушел неведомо куда: то ли в амбулаторию – больничный лист просить, то ли по увольнительной. А вскоре Федорко, пробегая цехом, на ходу бросил мне:

– Я отпустил твоего напарника. Формуй сам. Турунда поможет тебе залить.

И вот после всех передряг с Кашкетом наступили блаженные часы. Набил пару низков, повтыкал туда стержни – перебегаешь к другой машинке и формуешь верхи.

Я был благодарен этим минутам еще и потому, что, когда мчался цехом от камельков, держа в клещах пылающие плитки, в мозгу блеснула счастливая мысль.

«А что, – думал я, набивая, – если по этим же трубам, по которым сейчас проходит к любой машинке сжатый воздух, пустить такой же воздух, но предварительно подогреть его? Пускай идет подогретый воздух по цеху, разветвляется до каждой машинки и нагревает заодно модели. От общей магистрали можно сделать отвод, привернуть к нему краник, а к кранику – резиновый шланг с медным наконечником. Понадобится тебе воздух для обдувания модели – повернул отводной краник и тем же горячим воздухом прекрасно сметаешь ненужный тебе песок. А все остальное время воздух работает на подогрев. И как просто сделать это! Надо только запаять пазы под моделями, устроить доступ для проходящего воздуха, и модель все время будет горячая. А чего мы достигнем? Многого! Литейщикам уже не надо покидать свое рабочее место и бегать до камельков. Они не будут больше простужаться, выскакивая разгоряченные во двор, особенно зимней порой. Станет соблюдаться правильный ритм формовки. Да и сколько кокса можно сохранить для государства, если мы навсегда уничтожим камельки!»

Охваченный счастливыми мыслями, формуя изо всей силы на машинках, я не увидел, как ко мне подошел Федорко. Он притаился в двух шагах за моей спиной и наблюдал, как я формую. Я заметил мастера лишь после того, как тот громко спросил Турунду:

– Ну, Лука, что ты скажешь о своем соседе? – И Федорко кивнул на меня.

Турунда отложил трамбовку, утер потное лицо и сказал:

– Я, Алексей Григорьевич, думаю – толк будет. Старательный он и подладился быстро.

– Так вот, Манджура, – сказал Федорко, растягивая слова, – испытание твое кончилось. Пошабашишь – заходи в контору, там тебе выдадут расчетную книжку. Поставлю тебе пятый разряд. А дальше видно будет!.. Не мало?