Чтение онлайн

Багровый шар солнца, падающего куда-то левее, за Керчь, ослепил меня и окрасил удивительно спокойную воду бухты в ярко-кирпичный цвет. Я зарыл весла глубоко в воду и одним толчком подал лодку вперед. Она забрала вправо, но весло вырвало уключину. Еще немного – и уключина утонула бы в море.

– Я верю, Василь, что вы силач, но зачем же лодку ломать? Загребайте легко, как бы нехотя, от скуки. И тузик скорее пойдет.

И в самом деле, как только я уменьшил усилия и перестал зарывать лопасти весел глубоко в воду, лодка заскользила по поверхности бухты, как плоский камешек, пущенный с берега, оставляя за рулем нежный дрожащий след.

– Забирайте чуть-чуть левее. На волнорез!

– Вы туда хотите?

– А вы нет?

– Далеко же!

– Вы не знаете еще, что такое «далеко»! Если бы мы с вами на косу отправились на ночь глядя – другое дело, но вы робкий. А волнорез – рукой подать.

Порт с полукруглыми пакгаузами остался уже позади. И почти сразу же за сигнальным колоколом его последнего мола открылись высокие гранитные глыбы волнореза.

– Пожалуй, близко! – согласился я. – Версты две будет?

– Полторы.

Непривычный к веслам, всякий раз напрягаясь, я сжимал губы. Вид у меня, наверное, был неестественный. Теперь моя соседка, нисколько не смущаясь, разглядывала меня в упор с очень близкого расстояния.

– А знаете, Василь, у вас взгляд – как прикосновение. Как у лейтенанта Глана! – неожиданно сказала она.

– Это что еще за тип? – буркнул я.

– Это любимый герой одного скандинавского писателя. Лейтенант Глан скрывался от несчастной любви в лесу, жил в глухой избушке и, чтобы досадить любимой девушке, послал ей в подарок голову своей собаки…

– Дикарь какой-то! – бросил я. – Настоящий человек не будет от людей бегать.

– Не от людей, а от несчастной любви. Ему цивилизация надоела.

– Все равно! – сказал я, уже заранее возненавидев отшельника. – А скажите, какой взгляд у вашего Тритузного? Тоже «как прикосновение»?

Не улавливая иронии в моем вопросе, Анжелика с готовностью ответила:

– Взгляд обыкновенный, зато удар пушечный! Жаль, что вы не поспели на матч с Еникале. Вот была игра! Зюзя пробил с центра поля и повалил мячом вратаря. Наши болельщики прямо визжали от восторга.

– Подумаешь! – нарочито дерзко сказал я, налегая на весла. – Мы играли однажды с молодежной Бердичева, а Бобырь защищал ворота. Двух наших беков подковали, а на Сашу трое игроков летело, на открытого вратаря! И вы думаете что? Пропустил Саша мяч?.. Задержал! Правда, пришлось мне одному вражескому инсайту по харе съездить за то, что ножку подставил. Судья остановил игру и выдал Бердичеву пенальти. С одиннадцати метров! И опять Саша мяч не пустил, а тот негодяй ушел с поля с побитой мордой!

– Ой, Василь, Василь, надо вам научиться хорошему тону… – назидательно сказала Лика. – Если бы вы знали, как меня шокируют эти ваши словечки! Юноша вы приятный, а выражаетесь подчас как мужик неотесанный.

Прежде всего я не знал тогда, что означает мудреное слово «шокировать». Но даже не оброни она его, уже один ее холодно-поучительный тон взбесил меня. И я сказал дерзко:

– «Неотесанные» революцию делали, хорошо бы вам знать это!

Анжелика не нашлась что ответить или не захотела продолжать этот разговор.

Багровый венчик угасающего солнца выглядывал над поверхностью моря, окрашивая воду тревожным цветом пожара.

За нами море стало уже густо-черным и маслянистым. Оно неслышно вздыхало, отражая последние розовые блики заката и тень от волнореза, падающую к портовому молу.

Легко и небрежно поправляя волосы, Лика сказала:

– Бунация!

Я пожал в недоумении плечами, давая понять, что не понимаю этого слова…

– Бунация – вот такое спокойное состояние моря, как сейчас. Полный штиль. Больше всего я люблю море таким.

– Мне казалось, наоборот, что вы любите шторм. Вы тогда прыгнули с лесенки прямо в кипящее море.

– Я выросла у моря и не могу дня прожить, чтобы не купаться. Это вошло в привычку. Но больше всего на свете уважаю покой, тишину. И чтобы кошка мурлыкала рядом… Сидеть на качалке и гладить тихонечко кошку. А у нее в шерсти чуть-чуть потрескивает электричество… Что может быть еще лучше? Прелесть!

Слушать такое – и не возмутиться? Я сказал:

– Да это же мещанство! Вы еще не начинали жить, а уже вас тянет к покою.

– Ого-го! – Лика прищурилась. – Тихоня начинает показывать коготки. Очень любопытно! Я не знала, что вы такой спорщик. Мои поклонники слушают меня обычно без возражений.

«Однако какая наглость! Кто ей дал право меня к своим поклонникам причислять?»

– Нет, серьезно, Василь, грешна я: люблю потосковать наедине, забыться от мирской суеты, уйти в царство грез…

И Лика неожиданно пропела мягким, приятным голосом:

– Особенно зимой, – продолжала она, – когда день еще не ушел и борется с лиловыми сумерками, я люблю быть одна и разговаривать с тоской… Она выходит неслышно из-за портьеры, вся серая-серая, добрая, унылая фея с пепельными волосами, вот такого цвета, как море сейчас, и успокаивает меня.

«Бесится с жиру на отцовских харчах! Вот и мерещится ей всякое», – подумал я. Таких откровенных обывательниц мне еще вблизи не приходилось видеть.

– Для чего же вы, собственно говоря, живете?