Чтение онлайн

Щуквол был мертв.

Удостоверившись в этом, Тит разжал руку, державшую рукоятку ножа, всаженного меж ребер, и упал в воду лицом вниз. Сотни людей, наблюдавшие за происходящим, вскрикнули одновременно. Графиня, видневшаяся в прямоугольнике окна, высунулась вперед насколько это было возможно. Она смотрела на сына, и губы ее слегка двигались.

Ни она, ни кто-либо другой из смотревших из окон толком не смогли понять, что произошло там, на воде, в двух расположенных рядом клубках сорванного со стены плюща. Они видели, как Тит сначала исчез под покровом плюща, потом видели, как часть этого покрова оборвалась и упала в воду, потом увидели вторую фигуру, поднимающуюся из спутанной массы плюща на воде, потом услышали страшный крик, видели взмахи рук, слышали новый крик, слышали плеск воды, когда оседал плющ, слышали глухой удар, видели, как одно тело откинулось назад, а второе — упало вперед.

Звуки, несшиеся с воды были слышны с особой четкостью и ясностью. А тем временем вереницы лодок устремились назад к стенам, и некоторые из них были уже совсем близко к тому месту, где упал в воду Тит. В лодках с нетерпением ожидали новых приказаний, но Графиня, освещенная лунным светом, стояла молчаливо и неподвижно, заполняя проем окна, как вырезанная из камня массивная фигура, руки ее вцепились в подоконник, взгляд был устремлен вниз, губы сжаты. Но вот Графиня, выйдя из транса, шевельнулась, а когда она увидела, как Тит падает из клубка плюща в воду, а лицо его залито кровью, из ее груди исторгся страшный крик — она решила, что Тит убит, — и в отчаянии Графиня ударила по подоконнику кулаком.

Но уже не менее десятка лодок подоспело к тому месту, где в воду упал Тит. Первой к нему добралась та лодка, которая уже раньше по приказу Графини двигалась к стене и плеск весел которой несколько ранее слышали и Тит, и Щуквол. Тита, который хотя и был без сознания, но не успел погрузиться в воду, втащили в лодку, но едва его уложили на дне лодки, как он, напугав всех без меры (все считали, что он убит), поднялся, словно воскрес из мертвых. Тит, показывая на какое-то место у стены, где плавали спутанные клубки плюща, приказал всем прибывшим лодкам направиться туда.

Какое-то мгновение люди в лодках колебались и поглядывали на Графиню, но она ни голосом, ни жестом не проявляла свою волю. Тот, кто стоял рядом, мог бы увидеть, что грубые черты ее большого лица смягчились, и лицо сделалось почти красивым. То выражение, которое помимо воли опускалось на ее лицо только тогда, когда она склонялась над птичкой со сломанным крылышком, над любым страждущим животным, появилось на нем и сейчас, когда она смотрела вниз, на происходящие у стены события. В ее глазах растаял лед.

Графиня повернулась к тем, кто находился в комнате рядом с ней:

— Уходите. Оставьте меня одну. Рядом есть и другие комнаты с окнами.

Когда она снова выглянула из окна вниз, то увидела, что ее сын стоит на носу лодки и смотрит прямо на нее. Одна сторона его лица была залита кровью, глаза сияли каким-то странным светом. Казалось, Титу очень хотелось, чтобы мать его стояла там, наверху у окна и видела все, что происходит. Когда тело Щуквола затаскивали в одну из лодок, Тит взглянул на него, потом снова на мать, затем снова перевел взгляд на мертвого Щуквола. Чернота стала затоплять его сознание, все завертелось перед глазами. И Тит в беспамятстве рухнул в лодку, словно в яму кромешной тьмы.

Дни шли, а дождь не возобновлялся. Вдыхать очищенный, словно вымытый, воздух было невыразимо приятно. На Горменгаст опустились мир и спокойствие, Замок охватили мечтательность и задумчивость, которые, казалось, прилетали с солнечными лучами днем и с лунными — ночью.

Воды великого потопа спадали очень медленно, но с каждым часом уровень воды понижался — пусть и на крошечную величину, но понижался. Золотые дни сменялись серебряными ночами, шли недели, месяцы — и вода отступала. Появлялись из-под воды крыши, каменные террасы, стены, поля, холмы. И все эти освобожденные из-под воды поверхности, склоны, изгибы быстро высыхали на солнце. Солнце теперь сияло, не заслоненное ни единой тучей, каждый день, и лучи его заглядывали в воды, ставшие из серых, угрюмых и взбудораженных спокойными, гладкими и прозрачными. В гладкой зеркальной поверхности отражался вырастающий из-под воды Замок и редкие, легкие облачка, лениво плывущие по голубым небесам.

Но внутри самого Замка, по мере того как отступала вода, становились все явственнее размеры нанесенного потопом ущерба. За окнами лежали искрящиеся в лучах солнца мирные воды, являя собой картину покойной, очищенной красоты, а внутри Замка освобождающиеся от воды этажи являли собой зрелище разорения гадкий, скользкий ил, толстым слоем покрывал полы; из окон стекала жидкая грязь, повсюду из воды и из серого ила торчали предметы, брошенные или забытые при отступлении наверх. Стало ясно, что очищение Замка от грязи, приведение всего в порядок, после того как вода спадет окончательно — если, конечно, это вообще произойдет и Замок снова будет стоять на сухой земле, — займет очень много времени.

Было ясно, что по сравнению с теми усилиями, которые ушли на то, чтобы в течение нескольких месяцев перетаскивать вещи на все более высокие этажи, плотно забитые ими, труд, который пойдет на очищение Замка, будет неизмеримо более тяжелым и продолжительным.

То, что когда-то в отдаленном будущем Замок станет чище, чем он был многие тысячи лет своего существования, не вдохновляло его обитателей, которых никогда не занимала проблема чистоты — Замок всегда воспринимался таким, каков он есть.

Страх, который внушал потоп, угрожающий самому существованию обитателей Замка, был быстро позабыт. Но теперь внушал трепет труд, который требовался для очистки Замка от скверны. Но чувство успокоения, которое охватило Горменгаст, смягчало все неприятное. Впереди лежали спокойные времена, времена, которые бесконечно уйдут в будущее. Можно было не спешить. Да, предстояло выполнить очень много работы, но ее можно будет делать безо всякой спешки. Уровень воды постоянно снижался. Потоп многое разрушил, повредил, погубил множество людей, но теперь все это позади. Воды отступали, оставляя после себя комнаты и коридоры, полные грязи, разбросанные повсюду разные вещи, вымокшие, полуразложившиеся, сломанные, испорченные — но вода отступала. И это было главное.

И Щуквол был мертв. Исчез страх. Никто больше не боялся услышать свист камня, пущенного из смертоносной рогатки. Люди, не опасаясь неожиданного нападения, спокойно занимались своим делом. Дети резвились в воде, ныряли из окон, плавали наперегонки к появляющимся из-под воды башням.

Тит стал живой легендой, живым воплощением и символом праведной мести. Молодые люди завидовали длинному шраму на его лице. Мать гордилась тем, что ее сын носит на лице такое свидетельство мужской доблести, а сын — хотя и втайне — гордился этим шрамом не меньше.