Чтение онлайн

Хёрдакнут вполголоса возмутился:

– Наоборот, я Фьольниру не загнул ни слова. Что он не те выводы сделал, вина не моя.

– «Не те выводы?» Ты ему только в красках не нарисовал, как бедный Хельги собственную сестру увозом свез! – на глаза Рагнхильд навернулись слезы. – Иди сам смотри на свой корабль. Пошли отсюда, Нидбьорг.

Рагнхильд решительно развернулась, зашелестев густо расшитым серебряными нитями подолом темно-красного платья из тонкой шерсти, и отправилась обратно к замку, мельничихина дочка в поводу. Хёрдакнут опять засопел. Жёнины слезы неизменно побуждали его к немедленному действию, чтоб устранить их поводы, несмотря на то, что это не всегда оказывалось возможным. Сейчас, например, один повод, по крайней мере с точки зрения ярла, существовал только в воображении Рагнхильд, а со вторым – долгим отсутствием вестей от младших детей – ничего нельзя было поделать. Разве что отправиться на их поиски? Куда лучше, чем сидеть дома да поджимать мотню от каждого вороньего карканья…

Вслед за Хёрдакнутом, карлы поднялись на воротную башню внешней стены с видом на Слиен. Корабль выглядел не совсем так, словно пришел незнамо откуда. Найдись бухта, до которой от незнамо откуда идти еще примерно на тысячу рёст на восток от солнца и затем столько же на запад от луны, вот из этой бухты он, похоже, и вышел. Парус, не сотканный из шерсти, и даже не спряденный из льна по южному образцу, судя по пятнам и швам, был сшит из лошадиных шкур и расписан в три краски. Черным, красным, и белым по его пегому и вспученному ветром пузу плясали медведь, бочонок с лапками (пришельцы вряд ли встречали Ньолла, так что это, наверное, была черепаха), то ли лайка, то ли волк, длинноносая птица, полностью неопределимый зверь на задних лапах, и хитровыгнутое морское животное. Еще чуднее, обшивка самого корабля серебрилась коротким и густым тюленьим мехом наружу, а за каждый борт на двух поперечинах был вынесен поплавок, напоминавший тюленя и очертаниями. Впрочем, на относительно понятном резном форштевне под добротно вырезанными и броско раскрашенными выпученными глазами и оскалом медвежьей морды висел белый щит.

– Что камнеметчикам говорить? – спросил Гирд.

Ярл так и сяк пытался разглядеть гребцов и кормчего в зрительную трубу, но перевернутый вверх тормашками мутный вид дергался, показывая полную несуразицу – оскаленные морды, разноцветные лица, железные колеса с тонкими, как проволока, спицами, меха несуществующих в природе животных… Наконец, он сунул трубу Гирду и попытался уже невооруженным глазом взять в толк происходившее. Гнутый зверь на парусе что-то напоминал. Будь он не черно-белым, а серо-блестящим… Хёрдакнут поднес к носу болтавшегося у него на шее Сигвартова змея с телом из платины двергов, зубами из кусочков мамонтового клыка, и тироновыми [130] глазами. Игрушка была непомерно тяжелой для своего крошечного размера. Ярл сравнил родовое животное с тварью, нарисованной на конских шкурах, и решил:

– Камнеметчикам отбой. Вот уж не знаю, как, но это родня.

– Сыщется ли в круге земном остров, где ты удом не потряс? – восхитился Раскульф, наблюдая за подходом обтянутого серо-пятнистыми шкурами драккара (или, в честь тюленей, сельяра?) к пристани.

Задувал небольшой нагонный ветер, так что корабль шел на Хейдабир фордевиндом. Парус из шкур был убран необычно (рея поползла вниз), но споро, когда до берега оставалось саженей с тридцать. Одновременно с кормы кто-то кинул плавучий якорь из очередной тюленьей шкуры, надутой воздухом. Поворот рулевого весла, и поплавок по правому борту заскользил вдоль причала. На него перескочили четверо, каждый в тонко выделанной лосиной ровдуге с выжженными узорами. Их черные волосы были заплетены в косы. Двое кинули в воду кранцы (на те была загублена еще пара тюленей), а их товарищи накинули на причальные сваи неприлично тонкие ремни кожаного плетения со стягивавшимися петлями на концах.

– Я сказал, камнеметчикам отбой! Лучники и копейщики, держитесь наготове!

Чуть потише, Хёрдакнут уточнил:

– Родня, она тоже разная бывает. Опускайте мост.

У пристани, через поплавок сельяра был перекинут сходень из двух жердей, соединенных гибким настилом из сплетенных крест-накрест полос вязовой коры. По нему гуськом спускались странные существа в оленьей замше, диковинных мехах, и коже. Лица первого и второго скрывали разноцветные кожаные личины, придавая им завидное сходство с морскими змеями, зачем-то отрастившими руки и ноги. За одним из змеедвуногих шел крупный, но очень миленький беленький щеночек недель пятнадцати от роду. Голову следующего чужеземца, на зависть широкоплечего, покрывал черненый бронзовый шлем наподобие медвежьей головы. К бронзе были приделаны настоящие медвежьи уши, но между ними гребнем шли перья. Из глубины оскаленной пасти с доподлинно медвежьими же клыками смотрели слегка раскосые темные глаза. За щеновладетельными морскими змеями и медведем шли двое ростом поменьше и с внешним намеком не то на тюленей, не то на северных птиц. Их широкие плоские лица покрывали разноцветные узоры. На плечах одного птицетюленя пушился воротник из чудовищных размеров выдры. Воротник неожиданно соскользнул на настил пристани, фыркнул, и прыгнул в Слиен.

За пятерыми диковинными гостями последовал непонятно как затесавшийся на сельяр дюжий малый в короткой тунике энгульсейского покроя поверх красно-белых шерстяных штанов, заправленных в юфтевые сапоги. Из мешка на спине шестого пришельца торчала голова кузнечного молота.

Когда ярл и карлы вышли с подъемного моста на причал, все шестеро любезно поклонились. Змей со щенком что-то шепнул энгульсейцу.

– Хёрдакнут ярл? – скорее для порядка осведомился кузнец. – Гости к тебе с дарами, из земли холмов на западе за морем, что Хельги Хёрдакнутссон назвал Винланд. Три вождя, два шамана, и ватага. А я Ульфберт из Глевагарда.

Несмотря на змеиные личины, двое из вождей, особенно тот, что со щенком, показались Хёрдакнуту очень, очень, очень знакомыми. Усиленно борясь с улыбкой, ярл степенно отмерил ответный поклон.

Застань вторжение Йормунрека Гуталанд полностью врасплох, вина за это уже почти совершившееся событие в значительной степени легла бы на любвеобильного и приторно чувствительного конунга гутанов. В юности тот довольно долго гостил во дворце Мено, епарха Адрамето (а для просто и ясно говорящих по-тански, ярла Драмбю), одного из двух этлавагрских поселений на южном материке, с целью усовершенствования в древнем языке. Посещение совпало по времени с не вполне приличествовавшей обычаю беременностью старшей дочери епарха. Дело скорее всего можно было разрешить вполне пристойно и даже со взаимной выгодой для Гуталанда и Этлавагра, но Реккаред по молодости настоял на менее чем очевидном объяснении событий, в силу чего оборот «Ничего не знаю, она сама забеременилась!» даже вошел в некоторые летописи. Забавно, что Мено поверил было гутанскому юнцу, списав странный случай на мелкие пакости диких богов дикого материка. Впрочем, вскоре по отбытии гутана через море на север, выяснилось, что и младшая дочь епарха беременна. Узнав об этой незадаче, старшая дочь, дотоле молчавшая, упомянула-таки Реккареда как своего соблазнителя, а за ней обо всем проговорилась и младшая дочь. После достаточно неприятных переговоров, гутан признал детей, Гуталанд выплатил Этлавагру и епарху довольно щедрое возмещение, но Мено понятным образом сохранил крайне прохладное отношение к конунгу и его способам заниматься древними языками.

Прохладой не преминул воспользоваться Йормунрек, тайно встретившийся с Мено в Акраге и таким образом разжившийся двумя десятками этлавагрских скеофоров – торговых кораблей, обычно возивших в Толаборг редкие породы дерева, орехи, и оливковое масло с юга и возвращавшихся обратно с зерном. В придачу к кораблям с гребцами, кормчими, и так далее, хитроумный сын Хакона получил самого Мено, двух его внуков, Стуго и Птуо, воспитанных в заочной нарочитой ненависти к отцу, и отряд васмулонов – этлавагрской морской пехоты смешанного происхождения. О том, кого именно этлавагрцы нашли для такого смешения на вроде бы необитаемом южном материке, ходили крайне нелестные слухи.

Корабли без больших трудностей поднялись вверх по Тегаре. Всем удивлявшимся неурочному появлению такого большого флота, кормчие из Адрамето говорили, что по заказу Реккареда везут для строительства новых укреплений в Толаборге прорву необработанного дерева. С учетом вида, повадок, и мыслительных способностей среднего раумарикского или мёрского карла, это была не такая уж и страшная ложь. Да и пихали их в трюмы как дрова, где-то по сотне на скеофор.

Изгиб реки окружал холм, на котором стояла столица Гуталанда, с юга, запада, и востока, давая поднимавшимся по течению путешественникам возможность оглядеть его со всех сторон. По преданию, до основания города, холм каждую ночь скрывался в водах Тегары, чтобы на рассвете вновь возвыситься над равниной, пока Тьелвар, первый тул, не привез в Толаборг волшебный огонь, вечно горевший в храме на вершине, препятствуя еженощным погружениям. Этого огня видно не было, но на северной равнине горели костры у шатров воинов, ответивших на зов Реккареда. Судя по числу этих шатров, ополчение, что пока успели собрать гутаны, оказалось плачевно маленьким – никак не больше полутора тысяч мало-мальски боеспособных воинов. Присутствовал также один боевой слон, настолько древний, что все четыре его колена непрестанно тряслись мелкой дрожью.

Сам город безнадежно разросся за пределы крепостной стены, окружавшей вершину холма с храмами и дворцом Балтингов. Строения были с завидным искусством вытесаны из темного камня, крутые крыши крыты сланцем, так что на расстоянии Толаборг производил впечатление одновременно богатое и угрюмое. За поросшей деревьями поймой у полностью застроенного западного склона начинались причалы.

– Шел бы ты в трюм, архон, а то совсем непохоже, что ты из Адрамето, – посоветовал стоявшему у высокого борта Горму предводитель васмулонов с черными курчавыми волосами, темной кожей, выдубленной южным солнцем, и дурацким именем Тролио.