Чтение онлайн

Точно! Это тот самый Тимошка Анкудинов, который выдавал себя за Ивана Васильевича, сына царя Василия Шуйского. А кем он был на самом-то деле? Да никем! Родился в Вологде в 1617 году. Его отец Дементий Анкудинов промышлял тем, что скупал по деревням полотняные холсты и перепродавал их московским купцам. Тимошка с измальства отличался умом и крепкой памятью. Отец определил его на учёбу в Пафнутьевский монастырь, откуда юный вундеркинд попал в келейники к самому отцу Нектарию – вологодскому архиерею. Неизвестно, что именно сблизило церковного иерарха и сына мелкого торговца, но владыка души в нём не чаял, и чтобы ещё крепче привязать парня к себе, он женил его на своей внучке Авдотье, дав за ней приданое – три деревни с большим рыбным озером.

Тимошка вошёл в большую силу: отец Нектарий во всём ему потакал, закрывал глаза на его мздоимство, и лишь слегка попенял, когда тот во время его болезни ставил на важных бумагах такую подпись: «Тимофей Анкудинов, наместник архиерея Вологодского и Великопермского».

Но когда Нектарий скончался, красавчик Анкудинов попал в опалу к новому архиерею. Тимошка затосковал, запил и пустился во все тяжкие со скоморохами, голью кабацкой, продажными женщинами – на них он довольно быстро растратил приданое Авдотьи.

– Эва, что вспомнил! – Анкудинов хлопнул себя по боку. – Я пытался образумиться. В Москве у меня был закадычный друг – дьякон Патрикеев, мы с ним еще в Вологде познакомились. Он служил при воеводе князе Черкассом в приказе Новой Чети. Уехал я в столицу, устроился писцом приказа, да вскоре в гору пошёл: поручили мне собирать деньги со всех царских кабаков да кружальных дворов.

– Лучше бы вам подальше от них держаться…

– Благоразумный ты какой! – засмеялся Анкудинов. – Жизнь скучна без авантажа и куражу! Что поделаешь, пришлось запустить руку в казну. А кто ж этого на Руси не делал? Воровали, воруют и воровать будут! Если бы боярин Морозов не стал производить ревизию, жил бы я припеваючи…

– И вас не страшило даже то, что казнокрадам тогда отрубали руку?

– Ну, не голову же! – коротко хохотнул Анкудинов. – Хочешь жить – умей вертеться…

– Но зачем же вы так жестоко и бессердечно заметали следы своих махинаций?

– О, говоришь как дьяк разбойного приказа! – нахмурился Анкудинов. – А в Писании, между прочим, сказано: «Не судите, да не судимы будете…» Ну, что мне оставалось делать, когда дочиста проигрался в зернь? И денег на гулящих жёнок не хватало. Авдотка-то приелась, как приедается даже самая вкусная еда, коли её каждый день потреблять. Винюсь: обманул я своего кума Василия Шпилькина. Выпросил у него дорогие уборы и украшения для Авдотки, и предлог нашёл: приезжают-де купцы из Вологды, хочу жёнушку в богатстве им показать. Но данные Шпилькиным серьги, запястья, ожерелья и прочее ушли на оплату долгов.

– А я читал, что – на разгул…

Куролесил, конечно, не без того, – Анкудинов пристально глянул мне прямо в глаза. – Молодой я был, горячий! А разве ты не без греха? Честен, чист и порядочен? А спать с чужой женой – нынче грехом не считают?

– Не ваше дело!

– И не твоё дело меня cудить, – нахмурился Анкудинов. – Да, я смог прямо посмотреть в глаза Шпилькину и молвить: «Какие украшения? О чём ты, кум, говоришь? Не брал я у тебя ничего. Не возводи напраслину!» Наглость ли это? Не знаю. Может, это игра такая была? Даже князь Черкасский, когда кум принялся меня поносить, махнул рукой: «Делайтесь промеж себя сами!» Поверил, видать, мне. Но Морозов-то мог и не поверить, он уже начал ревизию в приказе. И тогда новый мой дружок, польский шляхтич Константин Конюховский надоумил: скажи, мол, знакомым, что идешь с женой на богомолье, а сам сожги дом вместе с Авдохой – и в бега…

Меня покоробила та простота, с которой Анкудинов рассказывал о задуманном злодействе.

Своего малолетнего сына Сергея он привёл к куму Пескову и оставил ему мальчишку со словами: «Отправляюсь с Авдотьей на богомолье, присмотри за мальцом. Вернёмся – отблагодарим!»

В ту же ночь Анкудинов поступил так, как замыслил: когда жена уснула, он взял всё, что было в доме ценного, и поджёг избу. От того пожара выгорела почти вся улица. Соседи решили, что Тимошка и Авдоха сгорели.

На одном из постоялых дворов Анкудинов и Конюховский, подпоив немецкого купца Миклафа, украли у него выносливого могучего жеребца, в седле и тороках было припрятано две тысячи талеров – вот уж радости-то было у проходимцев!

Дальше – больше. Анкудинову пришла мысль объявить себя сыном умершего Василия Шуйского. Конюховский эту идею одобрил. В то смутное время поляки ненавидели русских, а король Владислав вообще был обозлён: не оправдались его надежды на российский престол. Поэтому самозванца приняли с почётом и носились с ним, как с писаной торбой. Однажды канцлер, заподозрив неладное, сказал о том королю, но Владислав лишь рассмеялся: «Нам ведомо, что он вор, но через него я принесу много хлопот Москве».

Но когда Владислав скончался, фортуна отвернулась от Анкудинова: новый король его не жаловал. И пришлось Тиошке бежать к Богдану Хмельницкому, от него – в Едигульские орды к хану Давлет-Гирею, а потом и к самому турецкому султану. Восточный владыка поверил в его высокое происхождение и пообещал помощь в возвращении российского престола. Анкудинов вошел в такую силу, что его покровительства искали все, кто хотел получить милость султана: Тимошка стал наперсником владыки. И неизвестно, чем бы закончилась его блистательная карьера, если бы он однажды на напился и не ухитрился проникнуть в гарем султанского фаворита Мухамеда Киуприли. Тимошку чуть не схватили там, но он улизнул-таки от стражи.

Немало еще других авантюр совершил Анкудинов, пока не попал в Стокгольм к королеве Христине. Она славилась тем, что терпеть не могла женского общества, любила мужские забавы – скачки на лошадях, охоту, собак, хорошее вино, и еще она просто обожала окружать себя умными и оригинальными людьми. Тимошка Анкудинов произвел на неё впечатление, и венценосная дама, не сомневаясь, признала в нем великого князя Иоанна Шуйского. Она, конечно, слыхивала, что Василий Шуйский был бездетен, но решила, что такие слухи распускали его недруги.

В Москве, однако, прознали о самозванце, и к Христине отправили целое посольство с требованием выдать авантюриста. Гневу королевы не было предела: надо же, так умно и уловко никто еще её не проводил! Но Тимошки уже и след простыл.

В конце концов, в Нейштаде он нос к носу столкнулся с тем самым купцом Миклафом, которого ограбил под Витебском. Купец, естественно, поднял крик. Анкудинова схватили, а вскоре за ним приехал из Москвы дьяк Василий Шпилькин – его старый враг, у которого он выманил драгоценности.

– Я до последнего, под всеми пытками, стоял на том, что я – царский сын, – прервал мои воспоминания о прочитанном Анкудинов. – Мне не хотелось жить скучной, серой жизнью, вот я и выбрал себе то житиё, какое захотел…

– И вас не мучают ночные кошмары?

– Я сам – ночной кошмар, – захохотал Анкудинов. – Особенно любы мне люди, живущие страстями. От страсти до порока – один шаг, а от порока до преступления – порой воробьиного скока достаточно…

– Зачем вы пришли?

– А ты не догадываешься? Поглядеть на тебя! – он неприятно хохотнул, обнажив в оскале зубы. – Никто не знает, куда подевался мой сын Сергей. А может, твой род от него идёт? И значит, в твоей крови бежит моя кровь…