Чтение онлайн

Разумеется, кое-кого революционные порывы уводили за политические рамки старого германского либерализма. Генрих Класс мрачно заметил, что желанно даже поражение в войне, поскольку оно доведет “нынешнюю политическую фрагментацию до хаоса” и позволит претвориться “могучей воле диктатора” 114. Неудивительно, что один или два члена Германского союза обороны в двадцатых годах XX века примкнули к нацистам 115. Даже кайзер, в то время мечтавший о диктаторских полномочиях, вдохновлялся примером Наполеона 116. С этой точки зрения субъективному доводу Модриса Экстейнса о том, что Первая мировая война представляла собой противостояние культур – революционной, модернистской Германии и консервативной Англии (оставим в стороне претензии к этому подходу), следует отдать предпочтение перед тем давним взглядом, будто к войне привела реакционная приверженность Германии “династическому… идеалу государства”, противоречащему “современному революционному и национал-демократическому принципу самоуправления”. Это было правдой лишь в октябре 1918 года, когда президент Вудро Вильсон заявил, что условием перемирия станет революция в Германии 117. Тем не менее неясно, насколько германский радикальный национализм до 1914 года отличался от радикального национализма в других странах Европы. Вопреки Экстейнсу, есть все основания считать, что сходства было больше, чем различий 118.

“Пацифизм” (это слово появилось в 1901 году) был, несомненно, одним из наименее успешных политических движений начала XX века 119. При этом неверно обращать внимание лишь на тех, кто прямо называл себя пацифистами: это значило бы недооценивать распространение в Европе массового антимилитаризма.

В Англии Либеральная партия победила в трех избирательных кампаниях подряд: в 1906 году, в январе и декабре 1910 года (в третий раз, однако, при поддержке лейбористов и ирландских националистов), одолев более воинственно настроенных консерваторов и либералов-унионистов. Диссентерские воззрения, кобденовские вера в свободную торговлю и неприятие войны, гладстоновское предпочтение международного права политическому прагматизму – Realpolitik, а также отвращение Великого старца У. Гладстона к расходам на военные нужды и исторически сложившееся неприятие большой армии – вот лишь некоторые из либеральных традиций, обусловливающих миролюбивую политику. К этому следует прибавить вечную озабоченность партии ирландскими делами и парламентской реформой 120. “Новый либерализм” эдвардианской эпохи прибавил к перечисленному увлечение перераспределением бюджетных средств и “социальными” вопросами, а также рядом популярных теорий. (Вроде учения Дж. А. Гобсона о пагубной взаимосвязи финансовых интересов, империализма и войны, рассуждений Г. У. Массингема о вреде тайной дипломатии и лицемерной доктрины баланса сил.) Подобных откровений было хоть отбавляй в либеральной прессе – особенно на страницах Manchester Guardian, Speaker и Nation 121.

Некоторые авторы-либералы были менее миролюбивы, чем иногда считается. Одним из самых известных образчиков довоенной либеральной мысли стал трактат Нормана Энджелла “Великое заблуждение. Этюд об отношении военной мощи наций к их экономическому и социальному прогрессу” [18] (книга опубликована под этим названием в 1910 году) 122. На первый взгляд, книга Энджелла представляет собой эталон пацифистского трактата. По его мнению, война экономически бессмысленна: порожденное гонкой вооружений налогово-бюджетное бремя чрезмерно тяжело, победителям непросто получить контрибуцию, “торговля не может быть уничтожена или захвачена военной силой”, а колонии не служат источником фискального дохода. “Что является гарантией доброго отношения одной страны к другой? – вопрошает Энджелл. – Сложная зависимость не только в экономическом, но и во всяком другом смысле. Нападение одного государства на другое связано всегда с ущербом для нападающего” 123. Более того, война бессмысленна и в социальном отношении, поскольку общие интересы наций менее конкретны, нежели общие интересы классов:

Норман Энджелл сомневается, что всеобщая воинская повинность способна укрепить нравственное здоровье нации. Напротив, ее введение означает “онемечивание Англии”, хотя бы и “ни один немецкий солдат никогда не вступил на нашу почву”. Позднее Энджелл стал ревностным сторонником Лиги Наций, членом Палаты общин от лейбористов и лауреатом Нобелевской премии мира (1933): все это способствовало пацифистской репутации “Великого заблуждения”.

Но не все так просто. Заметим, что Энджелл написал книгу, работая на архипаникера лорда Нортклиффа: он редактировал принадлежавшую тому газету Continental Daily Mail. При внимательном чтении выясняется, что это вовсе не безобидное сочинение. Так, в главе 2 части I (“Германские грезы о завоевании”) сказано, что следствием “поражения британских войск и нашествия на Англию” станет появление “сорока миллионов голодающих”. Глава 3 отвечает на вопрос: “Если Германия присоединит Голландию, то извлечет ли пользу гражданин этой страны?” А в главе 4 автор вопрошает: “Что случится, если германский завоеватель ограбит Английский банк?” В главе 7, утверждая, что Англия “не владеет” колониями, которые “сами управляют своей судьбой” и “не являются источником дохода для казны”, Энджелл интересуется: “Может ли Германия надеяться на больший успех? Если нет, то недопустимо, чтобы она стала сражаться из-за столь безнадежного эксперимента” 125. Иными словами, Энджелл утверждает, что германская военная угроза Англии не имеет смысла.

В интересах всего мира, пишет Энджелл, оставить Великобританию в покое. “Британская империя, – высокомерно рассуждает он, – в основном состоит из независимых стран, над действиями которых Великобритания не только не имеет контроля, но по отношению к которым Великобритания отказалась от применения силы” 126. Более того, Британская империя выступает гарантом “свободной торговли” и поощряет “силы более значительные, чем наша воля, более мощные, чем тирания жесточайшего тирана, который когда-либо правил кровью и мечом” 127. (Последняя фраза очень обтекаемая.) Но Энджелл выдает себя с головой, когда пишет:

Иными словами, “Великое заблуждение” – это предназначенный для немецкой аудитории трактат “либерал-империалистов”. Книга, увидевшая свет в период трений по поводу германской кораблестроительной программы и английской “шпионской лихорадки”, призвана убедить немцев в бессмысленности попыток бросить вызов господству англичан на море. Главная мысль автора (если судить по его прочной репутации пацифиста): Германия не сумеет разбить Англию – была настолько завуалирована, что осталась неочевидной многим, но не всем читателям. Виконт Эшер – ключевая фигура в Комитете обороны империи и человек, чья главная цель (как он отметил в январе 1911 года) заключалась в “поддержании подавляющего превосходства флота Британской империи”, – с восторгом воспринял доводы Энджелла 129. Адмирал Фишер отозвался о “Великом заблуждении” как о “манне небесной” 130. Герберт Р. Уилсон, главный автор передовиц и заместитель редактора Daily Mail, попал в точку, сказав Нортклиффу: “Очень умно. Трудно написать книгу лучше в защиту этого тезиса. Будем надеяться, что у него лучше получится одурачить немцев, чем убедить меня” 131.

Антимилитаризм лейбористов (ближе к левому краю политического спектра) был искреннее. В пьесе “Дьявольское дело” (1914) Феннера Брокуэя предугадано решение правительства Асквита о вступлении в войну всего несколькими месяцами позднее, хотя драматург представил членов кабинета просто заложниками международной военной промышленности 132. “Торговцы смертью” стали также мишенями “Войны стали и золота” (1914) Генри Н. Брэйлсфорда. Кейр Харди, Дж. Р. Макдональд и еще некоторые представители британского лейбористского движения увидели во всеобщей забастовке путь к прекращению империалистической войны. В то же время Макдональд питал неприязнь к царской России и сильную симпатию к немецким социал-демократам и из-за этого нередко до 1914 года оказывался в оппозиции германофобскому внешнеполитическому курсу Грея. В 1909 году Макдональд объявил, что СДПГ “никогда не проголосует за выделение хотя бы медного фартинга, если это позволит германскому правительству строить флот” и что эта партия предпринимает “поразительные попытки… для упрочения дружбы между Германией и нами” 133. Такого рода германофилия была типичной для фабианцев, видевших пример для подражания не только в тактике СДПГ, но и в германской системе социального обеспечения. Сидней и Беатриса Уэбб (которые в августе 1914 года, когда началась война, собирались предпринять полугодовую поездку в Германию для изучения “достижений государства, а также германской кооперации и… тред-юнионизма”) провели почти весь июль в спорах о достоинствах системы социального страхования с Дж. Д. Г. Коулом и пьяными оксфордскими “гильдеистами” 134. Джордж Бернард Шоу, страстный вагнерианец, “в 1912 году требовал заключить союз с Германией, а на следующий год выдвинул типичную для него идею тройственного союза между Англией, Францией и Германией”, точнее – двойную комбинацию: “Если Франция нападет на Германию, мы объединимся с Германией, чтобы сокрушить Францию, а если Германия нападет на Францию, мы объединимся с Францией, чтобы сокрушить Германию” 135.

Германофилия в довоенной Англии была присуща не только левым. На призыв немецкого либерала графа Гарри Кесслера к дружеской переписке английских и немецких интеллектуалов с английской стороны откликнулись Томас Харди и Эдуард Элгар, а среди немцев – Зигфрид Вагнер. Как мы видим, роль музыки была очень велика. В весеннем сезоне 1914 года в Ковент-Гардене дали не менее семнадцати представлений “Парсифаля”, а также постановки “Нюрнбергских мейстерзингеров”, “Тристана и Изольды” и “Валькирии”. Несмотря на объявление войны, в программе Променадных концертов 1914 года по-прежнему преобладали произведения Бетховена, Моцарта, Мендельсона, Штрауса, Листа и Баха 136. У многих английских литераторов были немецкие корни и даже имена: вспомним, например, Зигфрида Сассуна, Форда Мэдокса Форда (имя при рождении – Форд Герман Хюффер) и Роберта Ранке-Грейвса, внучатого племянника Леопольда фон Ранке 137.